— Позволяем! — донеслось до Макрицына из зала. — Только побыстрей, а то что-то тягомотины много, а фокусов мало…
Еврухерия разозлило услышанное, но Семен Моисеевич успокоил его, заявив, что, если реагировать на каждого дурака, жизни не хватит и нервная система истощится рано. Макрицын, успокоившись, продолжил повторять фразы, произносимые «полуевреем-полуфранцузом»:
— Да, Лемин, можно сказать, вновь среди нас, господа! Почти век назад группа врачей, вынуждаемая большевиками, забальзамировала труп их главаря, и впоследствии, вопреки всем христианским канонам, он не был предан земле, а выставлен на всеобщее обозрение. Для этого в центре Москвы соорудили Мумияхран. Ученые периодически забирали покойника на профилактику, поддерживая тело в нужной кондиции. А двадцать с небольшим лет назад черный гений от науки некто Аполлон Юрьевич Ганьский за большие деньги, уплаченные капиталистом по фамилии Гнездо через лидера Коммунистической партии гражданина Вараниева Виктора Валентиновича, взялся в лабораторных условиях явить на свет второго Велимира Ильича Лемина. Если точнее сказать, сделать из мертвого первого — живого второго. Для данных целей путем подкупа сотрудника Мумияхрана был приобретен фрагмент ткани покойника, и гражданин Ганьский создал из него эмбрион, который затем был успешно подсажен коммунистке легкого поведения Хвостогривовой Жанетте Геральдовне, выносившей и родившей ребенка, которого назвали Велимиром Ильичом Леминым. Так вот, если вы, уважаемые зрители, сравните две озвученные версии, у вас не останется и тени сомнения в правоте моей позиции по поводу пресловутой «собственной интерпретации». Это все, что я хотел сказать. Спасибо за внимание! — закончил Семен Моисеевич диктовать Макрицыну.
Увлеченные зрители не обратили никакого внимания на две группы людей, поднявшихся одномоментно в разных частях зала и направившихся к выходу. С серым, каменным лицом, с глазами, полными звериной злости, впереди первой группы быстро шагал председатель Вараниев. Вторая группа двигалась медленно: Марина поддерживала Ганьского под руку.
— Господин Макрицын, — обратился к ясновидящему импозантно одетый молодой человек, аккуратно причесанный и очень бледный, — прошу прощения, но я так и не понял, что следует из всего сказанного вами? Что вы категорически против понятия «собственная интерпретация», с чем я готов поспорить, или что Лемин вновь среди нас?
Еврухерий растерялся, но Семен Моисеевич сразу подсказал ответ.
— И то, и другое! — произнес Макрицын.
Молодой человек неподдельно удивился и попросил предоставить доказательства. «Полуфранцуз-полуеврей» через ясновидящего сообщил:
— Вы немного опоздали: Лемин находился среди группы зрителей, только что покинувших зал. Впрочем, если проявить расторопность, их можно догнать. Компания сейчас в холле.
Эти слова привели зал в движение: почти все, кто не утратил способности быстро передвигаться, вскочили с мест и ринулись к выходу. Еврухерий стоял лицом к полупустому залу, совершенно не понимая, что произошло.
Третий день подряд после выступления Макрицына жизнь в доме Аполлона Юрьевича, доселе спокойная и размеренная, испытывала Марину на прочность. Ученый ушел в себя, практически ничего не ел, пил кофе, беспрерывно курил сигары, а на любое обращение жены отвечал корректно, хотя скрыть раздражение полностью ему не удавалось. Его неоднократно посещал Кемберлихин, и они о чем-то говорили за закрытыми дверями по несколько часов кряду. Федор Федорович приходил глубокой ночью, когда журналистская братия освобождала подъезд.
Из неслучайно услышанных слов Марина не смогла составить мало-мальски целостное представление о сути диалогов, хотя и была уверена, что речь шла о последствиях неожиданного откровения Макрицына и поисках оптимального плана действий. Слова «плацебо», «сотрудники», «лактоза», «фенотип», «аква дистиллята», «Вараниев», «ремиссия» доносились до слуха Марины.
