Аполлон Юрьевич не исключал, что вскоре ему предстоит нелицеприятная встреча с компетентными органами, и абсолютно не был уверен в ее исходе. Шнур телефона Ганьский решительно выдернул сразу же по приходе домой после сеанса Макрицына. Однако покоя ему все равно не было: не страдавшие излишней щепетильностью сотрудники газет и журналов, радио и телевидения беспрерывно звонили и стучали в дверь в надежде взять интервью или хотя бы сфотографировать ученого. Оказалось, что в архивах редакций, домоуправлений и отделов кадров, к разочарованию прессы, не имелось ни одной фотографии Аполлона Юрьевича, и не привыкшие отступать фотокорреспонденты шли на всевозможные ухищрения. Один из них, например, нанял подъемник и оказался в люльке на уровне окна спальни ученого, но его взору предстали лишь плотные шторы. Другой предложил проживавшему этажом выше пенсионеру затопить квартиру Ганьского горячей водой, за что пообещал две тысячи долларов и полную оплату неизбежного ремонта обоих жилищ с компенсацией за испорченные вещи. Он логично предположил, что, спасаясь от кипятка, семья Ганьского выбежит на лестничную клетку, где и можно будет сделать сенсационные снимки.
Столпотворение в подъезде совершенно не радовало жильцов, а потому они написали коллективное заявление в милицию с просьбой очистить территорию от лиц, не проживающих в доме. Но юридически подкованные служители прессы без труда объяснили явившимся стражам правопорядка, что закона, регламентирующего порядок пребывания посторонних в подъезде жилого дома, не существует, потому следует руководствоваться правилами нахождения граждан в местах общественного пользования. Например, в туалетах.
Возле дома с утра собирались толпы зевак и стояли до позднего вечера, не очень понимая, зачем. Некоторые из наиболее предприимчивых жильцов зарабатывали деньги: одни продавали людям горячий кофе и домашние пирожки, другие за плату пускали нуждавшихся посетить отхожее место.
На шестые сутки, в девять часов утра, дверь квартиры Ганьского неожиданно распахнулась, и на пороге показалась Марина. Защелкали фотоаппараты, засверкали вспышки.
— Господа, — обратилась она к охотникам до сенсаций, — должна вас разочаровать: адрес пребывания Аполлона Юрьевича на сегодняшний день мне неизвестен. Прошу вас разойтись.
Расходиться никто не собирался.
— Мне понятна ваша реакция, — невозмутимо сказала Марина. — Прошу определить двух-трех человек, которых я приглашу в квартиру и предоставлю возможность осмотреть в ней каждый уголок.
На лицах собравшихся появилось удивление. Были выбраны три представителя, среди которых оказались фотокорреспондент газеты коммунистов «Красный человек», сотрудник журнала «Невыдуманные сенсации» и шеф московского бюро японской службы новостей «Комодо кусин». Троица вошла в квартиру. После беглого осмотра помещения началась гимнастика: встав на колени, гости проверили пространство под кроватью, затем, несколько раз подпрыгнув, заглянули на антресоли.
— Я бы в шкаф как бы сходил, — на ломаном русском, неуместно вставив слово-паразит, обратился к хозяйке японец.
— Сходите, — в тон ему ответила Марина.
— Бумагу туалетную не забудь, — рассмеявшись, добавил фотокорреспондент «Красного человека», но японец шутку не понял. В конце концов выборщики пришли к мнению, что Ганьского в квартире нет.
А Аполлон Юрьевич, удобно расположившись в кресле гостиной Кемберлихина, проигрывал возможные сценарии развития событий. Он не спал предыдущую ночь: в два часа Федор Федорович приехал за ним на такси, и под покровом темноты, благополучно миновав двух дремавших в коридоре корреспондентов, ученые незамеченными вышли из подъезда. Однако спать ему не хотелось, и мозг работал четко, перевозбуждение последних дней превалировало над дефицитом сна.
После долгих разговоров с Кемберлихиным Ганьский принял-таки решение относительно Велика, но до сих пор не определился, как ему следует поступать в связи с шумихой, поднявшейся вокруг собственного имени. Федор Федорович придерживался мнения, что надо объявить во всеуслышание на весь мир о феноменальном успехе эксперимента. Он полагал, что сенсационный результат и неминуемый мировой резонанс защитят друга от возможного преследования со стороны властей. Но Аполлон Юрьевич категорически не хотел разглашать суть эксперимента, не говоря уже о его техническом исполнении.
— Федор, ну ты сам подумай, — объяснял Ганьский, — на какие вопросы мне придется отвечать. И что я смогу на них ответить? Не забывай к тому же, что за работу мне большие деньги заплатили. Что я, профессор Ганьский, наплевав на все нравственно-моральные каноны, не просто создал человека из проформалиненных клеток, но еще сознательно и целенаправленно обрек его на неизлечимое хромосомное заболевание?
— Но ведь ты нашел способ лечения, Аполлон! Благодаря тебе тысячи людей в мире, прежде считавшиеся неизлечимо больными, смогут обрести нормальную жизнь. Разве это не оправдывает тебя?
