Столь резкий выпад удивил Семена Моисеевича, что выразительно обозначилось на его лице, и он движением руки указал в сторону статуй. Однако ясновидящий не успел туда посмотреть — его отвлек гул, внезапно возникший в зале. Макрицын устремил взгляд на оратора.
— А девок в той бане десятка два, и все как на подбор, Виктор, скажу я тебе! Как на подбор! Любую бери — не прогадаешь! Ножки бритые, гладкие… Что ни грудь — то шедевр! Размер оптимальный, форма идеальная, сама в руку ложится… А я тебе, Боб, так отвечу на это: если тихо все и жена не знает, то можно… — слово в слово, как заведенный, повторял Велик случайно услышанный разговор первых лиц партии во время посещения сауны в Подмосковье. — А девок в той бане… десятка два и все как на подбор, Виктор, скажу я тебе! Как на подбор! Любую бери — не прогадаешь! Ножки бритые, гладкие… Что ни грудь — то шедевр! Размер оптимальный, форма идеальная, сама в руку ложится… Я тебе, Боб, так отвечу на это: если тихо все и жена не знает, то можно… бане десятка два, и все как на подбор, Виктор, скажу я тебе! Как на подбор! Любую бери — не прогадаешь! Ножки бритые, гладкие… Что ни грудь — то шедевр! Размер оптимальный, форма идеальная, сама в руку ложится… Я тебе, Боб, так отвечу на это: если тихо все и жена не знает, то можно… А девок в той…
Было хорошо видно, что Велик уже не стоял, а висел, отжавшись на вытянутых руках от верхнего переднего края трибуны. Его ноги, плотно прижатые одна к другой, застыли в полуметре над полом, словно сведенные судорогой в идеально прямую линию. При этом через каждые пять-десять секунд Вождь, подобно птице, совершал резкие движения головой. И говорил, говорил, говорил… в короткие паузы он наклонялся вперед и вновь возвращался в исходное положение. Его лицо постепенно становилось все злее и злее. Стали блестеть и наливаться кровью глаза. Произносимые фразы звучали чеканно, микрофон усиливал скрип зубов и тяжелое, прерывистое дыхание. Амплитуда наклонов увеличилась, в руках появилась дрожь.
Гул нарастал. Раздались многочисленные выкрики с мест, несколько человек демонстративно покинули зал.
Потрясенные происходящим, члены президиума пребывали в полной растерянности. Они смотрели на Виктора Валентиновича, ожидая его указаний. Но Вараниев, обмякнув на стуле, с уроненной набок головой, сидел безмолвно, веки его были сомкнуты.
Первым опомнился Шнейдерман. Боб Иванович подбежал к председателю и пальцами придавил точку на шее. Убедившись, что пульс есть, снял с товарища галстук и расстегнул рубашку. В это время к столу уже торопились люди, профессионально обученные оказывать первую медицинскую помощь.
— Вы интересовались, где Шнейдерман, Восторгайло, Вараниев? — снова заговорил «полуфранцуз-полуеврей». И опять решительно указал в сторону статуй.
Макрицын статуй не увидел. Вместо них взору ясновидящего предстало трио гитаристов-гигантов, стоявших внутри огромной стеклянной банки. В музыкантах он без труда опознал товарищей, несмотря на то что на каждом из них был костюм аквалангиста, маски и… войлочные тапки. Впереди руководителей партии, но вне посудины, на огромной перьевой подушке, на четвереньках лицом к залу расположилась обнаженная Ангелина Павловна. Под аккомпанемент Шнейдермана она ностальгическим голосом исполнила «Я все еще его, безумная, люблю». Сразу же Восторгайло ответил романсом «Вы полюбить меня должны». Слегка прикусив нижнюю губу, томным взглядом полуоткрытых глаз незабвенная экс-супруга Еврухерия посмотрела на старика и пропела «Не искушай меня без нужды». Зазвучала гитара Вараниева, и заведующий идеологическо-теоретическим отделом на высочайшем эмоциональном подъеме прохрипел «В крови горит огонь желанья».
Рана на сердце по причине расставания с Ангелиной Павловной в последние годы Макрицына почти не беспокоила, но и не зажила окончательно: ему сделалось больно. В этот момент совершенно неожиданно вновь зазвучала гитара. Еврухерий посмотрел на бывшую супругу. Их глаза встретились, и Ангелина Павловна голосом, полным тоски и сожаления, запела «Я обратно вас не позову».
— Увлеклись вы прослушиванием, однако, Еврухерий Николаевич. Давно ли страсть к романсам питаете? — вкрадчивым голосом полюбопытствовал Семен Моисеевич, до того безмолвно наблюдавший за «коренным москвичом». — Не в первый раз, позвольте заметить, слушаете эти романсы, а насколько внимательно! Любопытно, однако, согласитесь, почему последнее произведение, Ангелиной Павловной столь проникновенно исполненное только что, тогда, возле осины, в репертуар не вошло, а в сегодняшний репертуар вошло?
— Да мне эти романсы, как ракам зеркала заднего вида! Не вошло… Вошло… Не вошло… Вошло… — раздраженно ответил Макрицын, повернувшись в сторону космополита, — а ей это еще боком выйдет! Стыд и совесть потеряла!
