— Потрясен вашими словами, — с серьезным видом произнес «полуфранцуз-полуеврей», вытаращив глаза на «коренного москвича», — глубочайший смысл несут! Вы не в первый раз шокируете меня репликами поистине высочайшего философского уровня. Но вы категоричны в суждениях, Еврухерий Николаевич. А в философии это неприемлемо. Философ, категорически настаивающий на своем мнении, — это уже психиатр. Кстати, вы знаете, чем они отличаются от своих пациентов? Не знаете? Что ж, я вам скажу: наличием медицинского образования. Вы же, друг мой, по институтам жизнь не транжирили, насколько мне известно. Следовательно, психиатром быть не можете — оставайтесь философом! И как философу, позвольте вам возразить: считаю, что задний вид нередко бывает предпочтительнее переднего. И чаще всего именно в той ситуации, когда стыд и совесть абсолютно неуместны. Ну не нужны совершенно! Собственно говоря, как и ракам зеркала заднего вида.
Семен Моисеевич почесал икроножную мышцу носком гусарского сапога, после чего элегантным, едва уловимым движением рук подтянул шорты и, глядя в потолок, продолжил рассуждать:
— Подумаешь, барышня в стиле «ню»… А может быть, у нее сценический образ такой? Ничего необычного в этом нет. Имею удовольствие сообщить, что Ангелина Павловна состоит на должности ведущей артистки «Театра эротики и морали». М-м-м-да… — разочарованно произнес космополит, — получается, огульно вы женщину оговорили! Доказательств у вас против нее никаких не имеется и иметься не может! Потому что задний вид впереди сидящей публике недоступен без зеркал заднего вида, которые в антураж не вошли. И боком ей ничего выйти не может!
— Ничего не понимаю, — недовольно признался Еврухерий, — проще можете сказать?
— Могу, — не задумываясь, подтвердил «полуфранцуз-полуеврей». Он неожиданно сел на пол по-турецки и, подняв указательный палец, произнес:
— Что раком вошло, то боком не выйдет!
— Как это не выйдет?! — рассвирепел Макрицын.
— Что, простите за любопытство, и откуда выйти должно? — издевательски прозвучал вопрос Семена Моисеевича.
Голова Еврухерия явно покидала своего обладателя — он не понимал космополита…
— А по какой, собственно говоря, причине вы столь недружелюбно настроены по отношению к Илл-Анне? Вам-то она, согласитесь, плохого ничего не сделала, — спросил космополит, не дождавшись ответа.
— Я про Ангелину Павловну, — уточнил ясновидящий.
Семен Моисеевич сочувственно посмотрел на собеседника:
— Если вы касательно Ангелины Павловны, позвольте заметить, что вы вперед забегаете: Восторгайло колеблется — возраст, видите ли. Забудьте ее, уважаемый. Дело прошлое, дни минувшие…
— Как забыть-то, — грустно возразил Макрицын, — когда она перед тобой вон голая на корточках?
— Где? — удивленно взвизгнул визави.
— Да что вы, издеваетесь, что ли, в самом-то деле?! — повышенным тоном ответил ясновидящий и кивком указал прямо перед собой.
— Вы, Еврухерий Николаевич, в любой обнаженной женщине, стало быть, Ангелину Павловну видите? — заключил Семен Моисеевич.
Выдержав небольшую паузу, так и не дождавшись пояснений Макрицына, «полуфранцуз-полуеврей» неожиданно восторженно изрек:
— Боже мой! Насколько же вы неординарно мыслящая личность! Только сейчас начинаю понимать вас и с пиететом признаю: я с вами полностью согласен!
— В чем? — проревел Еврухерий, которого откровенное глумление космополита успело вывести из себя.
Семен Моисеевич, разглядывая Макрицына в упор, убежденно произнес:
— Все они Ангелины Павловны. Только весят по-разному.
То ли захотелось лишний раз взглянуть на зазнобу, то ли по другой какой причине поднял глаза Еврухерий и застыл от изумления: на том же самом месте, где только что была Ангелина Павловна, явилась ему обнаженная Илл-Анна с косынкой на шее. Только на этот раз она не стояла на четвереньках, а сидела на полу, сосредоточенно щелкая черными и белыми костяшками деревянных счетов, лежащих на коленях. На заднем плане Макрицын обнаружил стоящими в банке Ганьского, Кемберлихина и Залпа, читающего стихи. Саксофон-альт Ганьского и ренессансная блокфлейта Кемберлихина сопровождали поэта невероятно грустной, трогательной мелодией.
Лицо ясновидящего застыло в гримасе ужаса, что не ускользнуло от внимания космополита.
— Не был бы я свидетелем, ни за что бы не поверил, — проникновенно произнес Семен Моисеевич, — что вид обнаженной барышни может вызвать столь неадекватную реакцию взрослого человека. Складывается впечатление, что перед вами не Илл-Анна, а, скажем, сумасшедшая большевичка с наганом в руке.
— Я только что Ангелину Павловну видел, — уверенно произнес Макрицын. — А сейчас там…
— Послушайте, уважаемый, вы ненароком настойку мухоморов не принимаете? Я, право, даже и не знаю, чем еще можно объяснить ваши галлюцинации.
