— Друзья, — заговорил Вараниев, — считаю большим событием смещение этого негодяя. Но боюсь, не поздно ли?
— Не поздно, — успокоил Шнейдерман. — Лучше поздно, чем никогда. История показывает, что в партии всегда было много балласта и внутренних врагов, карьеристов и проходимцев. Но партия всегда боролась с ними и побеждала. Реорганизовывалась и крепла, прирастала новыми кадрами. Партия как река: сколько ни льют в нее гадости всякой, она самоочищается.
— Только рыба дохнет, — пробурчал Макрицын.
— Сейчас главная задача — решить вопрос с вождем, — продолжал Вараниев. — Еврухерий, ты что-то хотел сказать по этому поводу…
Ясновидящий отхлебнул пива и принялся обсасывать жирный плавник. Видно было, что он думал.
— Если ты таки имеешь чего сказать, скажи! — Шнейдерман занервничал.
— Давай, давай, Макрица, — подначил Вараниев.
Как и Ганьский, он изредка называл Еврухерия Макрицей — когда хотел подчеркнуть свое особое доверие к нему.
— М..мм… — произнес ясновидящий, все еще не решив, что и как говорить.
— Что вы мычите, Еврухерий Николаевич? — не выдержал Шнейдерман.
— Не знаю, не знаю, — неуверенно начал Макрицын, — есть одна мысль, но ручаться не могу — не уверен.
— Да ты скажи, вместе и подумаем, — предложил Вараниев.
Еврухерий залпом допил содержимое кружки и позвал официантку:
— Еще одно принесите такое же. И им тоже.
— Семь, — вставил Вараниев.
Девушка пошла выполнять заказ, а Макрицын начал рассказывать:
— Есть у меня один… приятель. Не приезжий. Знаменитый ученый. Он как-то сказал, что за миллион долларов может человека сделать из ничего…
Боб Иванович и Виктор Валентинович переглянулись.
— Тебе больше не стоит пить, Еврухерий, тебя погнало, — высказался Шнейдерман. Но Макрицын, не меняя интонации, продолжил:
— Не то чтобы он хочет это сделать, просто сказал, что может. Если пообещает — сделает.
— Знаменитый ученый, знаменитый ученый… — Вараниев заерзал в кресле. — Фамилию-то знаешь?
— Знаю, — уверенно ответил Макрицын. — Ганьский Аполлон Юрьевич.
— Ганьский… Ганьский… — повторил Вараниев. — Не слышал.
— А я говорю — знаменитый, — настаивал Макрицын. — Вы не знаете его потому, что он скромный. И вообще, хотите выслушать — не перебивайте.
— Ладно, ладно… — сгладил ситуацию Вараниев. — Апознакомиться-то с ним можно?
— Подожди ты знакомиться! — возразил Шнейдерман. — У тебя есть миллион долларов?
— Гнездо даст на такое дело, — уверенно заявил Виктор Валентинович.
— Сомневаюсь. Сначала с ученым встретиться надо, — не успокаивался Боб Иванович.
С самого утра все у Аполлона Юрьевича пошло наперекосяк: проснулся на тридцать пять минут раньше обычного, что предвещало вялость в течение дня. Неожиданно отключили горячую воду, едва он успел намылиться. Задев локтем, уронил пачку стирального порошка. К восьми часам закончил писать критическую статью на стихи поэта Александра Залпа для одного из литературных журналов, и когда подошло время завтракать, обнаружилось, что хлеба нет и геркулесовой каши тоже. Пришлось идти в магазин, где утром выходного дня ни пшеничного, ни ржаного не оказалось — не привезли.
— Беру отгул! Завтракаю — и в лес! — сам себе сказал Ганьский и быстрым шагом направился домой.
От сборов на природу его отвлек телефонный звонок Макрицина.
— Зайти хочешь? — предположил ученый после приветствия.
— Нет, не сегодня, — ответил Еврухерий, как бы намекая тем самым, что зайдет в один из ближайших дней.
— Сегодня и не получилось бы — я в лес поеду, на природу. А вот завтра — пожалуйста. Только не утром, — предупредил Аполлон Юрьевич, мысленно пробежав по своим планам и обнаружив в них несколько свободных послеобеденных часов.
— Хорошо, приду завтра. Полоша, я вот что звоню: мы с друзьями на рыбалку во вторник едем, хочу тебя позвать, — прозвучало на другом конце провода неожиданное для Ганьского приглашение.
— Завтра поговорим, — не раздумывая, ответил ученый.
Положив трубку, он быстро сделал несколько бутербродов с сыром, засыпал заварку в термос и стал ждать, когда закипит вода в чайнике. Сидеть без дела было для Аполлона Юрьевича совершенно невозможно, и он взялся просматривать новые произведения Залпа, уже в который раз отмечая то сильное впечатление, которое они на него производят. Стихи были необычны по манере написания, глубине мысли и силе ее выражения.
Через сорок минут Ганьский уже ехал в электричке в сторону Загорска. В транспорте он читал очень редко. Чаще использовал время в пути для размышлений. Сегодня ученый анализировал случай, недавно рассказанный Макрицыным, — про то, что на одном из последних выступлений тот чувствовал, как кто-то активно мешает ему сосредоточиться, сбивая и путая ход мыслей…
Прекрасно отдохнув на природе, по возвращении Ганьский лег на софу, ногами в сторону окна. Это означало, что он будет заниматься поэзией.
