Мнения разделились. Шнейдерман предложил пойти снова рыбу половить и сварить еще котелок. Макрицын заявил, что он не в рыбацкой артели по найму работает и должен отдохнуть. А Вараниев сказал, что неплохо просто посидеть часок-другой и расслабиться, а на вечерней зорьке порыбачить. На вопрос Ганьского о шашлыке ответил, что тот никуда не денется — попозже зажарят. Костер догорал. Макрицын и Шнейдерман растянулись на траве. Вараниев подсел поближе к Ганьскому. Куратор начал издалека, предложив поближе познакомиться, и рассказал о себе, о своем жизненном пути, изрядно соврав. Свою принадлежность к коммунистам скрыл, заявил, что имеет небольшой бизнес по комнатным растениям и неплохо разбирается в них (частично это было правдой: Вараниев всегда испытывал слабость к комнатным растениям, имел их дома в изобилии). Последним утверждением он слегка разочаровал Ганьского, ученому не составило труда определить глубину знаний собеседника вопросами о дереве Леджера, восьмилепестной дриаде и пачули. Не получив ответа, Ганьский продолжал внимательно слушать Виктора Валентиновича. А тот переключился на философские темы и, закончив вступительную часть словами «Мы не настолько пьяны, чтобы не соображать», попросил ученого дать определение понятиям добра и зла.
— Ну, знаете ли, многоуважаемый, вы явно переоцениваете мои скромные возможности, — заговорил Аполлон Юрьевич, — над данной проблемой бились куда более значимые умы. Загадка сущности добра и зла волнует Homo Sapiens на протяжении всей истории существования. Мои познания не позволяют мне не только искать ответ на этот лежащий в плоскости философии вопрос, но и даже касаться его. Ученому негоже браться за решение задачи вселенского масштаба, не будучи достаточно подготовленным в конкретной области. Это дилетантство, а наука его не терпит. Если же вам интересна моя персональная точка зрения, то скажу так: я считаю зло и добро двумя частями единого целого, неспособными существовать друг без друга.
Вараниев слушал внимательно и постепенно приходил к неутешительной мысли, что если ему и удастся подвести Ганьского к тому вопросу, ради которого была организована рыбалка, то не факт, что результат окажется положительный. Слишком умным и вместе с тем скользким, осторожным казался ему Ганьский. Тревогу товарища уловил Шнейдерман. А Макрицын спал.
— Вы правы, — согласился Виктор Валентинович, — действительно, вопрос слишком широкий. А каково ваше мнение, Аполлон Юрьевич, по поводу возможного и невозможного? Где граница?
— Послушайте, я, признаться, склонялся к мысли, что нахожусь на рыбалке, на природе. С великолепнейшей, не побоюсь превосходной степени, ухой. С водкой у костра беседы могут касаться любых тем, но никак не научно-философских. Я, право, несколько удивлен. Хотя ни в коей мере не раздражен или обескуражен. Но если данная тематика вас волнует, что ж, я к вашим услугам. Это даже интересно. Вы говорите, возможное и невозможное? Н-да… Я бы, пожалуй, несколько иначе обозначил сию данность. Ну, скажем, реальность и фантастика. Вы согласны со мной? — спросил Ганьский и пристально посмотрел в глаза Вараниеву.
Получив утвердительный ответ, Аполлон Юрьевич продолжил:
— Выпить цистерну за раз одному человеку невозможно, каким бы Гулливером он ни был, а восемь литров — вполне. Я сознательно привожу столь примитивный пример, для наглядности. Конечно же никому никогда и в голову не придет идея выпить тот объем, что вмещает цистерна. Ведро жидкости тоже вряд ли кому захочется выпить… При условии, что мы ведем речь о людях без выраженных психических отклонений. Но! Если будет наличествовать провоцирующий фактор, например, желание попасть в Книгу рекордов, выиграть спор на интерес и так далее, то найдется масса желающих попытаться это сделать. Я абсолютно уверен, что ведро кто-то осилит, а цистерну — никогда. Другими словами, реальность не может находиться за пределами возможного, и в том ее принципиальное отличие от фантастики. Если вы со мной согласны, будем рассматривать это как исходную точку.
Вараниев и на сей раз не имел ничего против. На какое-то время воцарилась тишина, которую нарушали треск дров и монотонное кваканье, доносившееся с водоема. Приятная, доброжелательная улыбка застыла на лице ученого. Виктор Валентинович уселся поудобнее. Ганьский последовал его примеру и завалился на левый бок, подперев голову рукой.
— Водочки? — предложил Виктор Валентинович.
Ганьский поддержал. Расценив молчание Боба Ивановича как знак согласия, разлили в три рюмки. Тост был за хороший клев.
«Пора бы и шашлыком заняться», — подумал Вараниев и попросил Шнейдермана поискать небольшие ветки.
— Ну вот, Аполлон Юрьевич, сейчас огонек раздуем, туда-сюда, часа через полтора-два шашлык готов будет. К тому времени проголодаемся. Перекусим — и на вечернюю зорьку. Поймаем чего — еще разок уху сварим, в ночь ею поужинаем.
— По правде сказать, — голос Ганьского звучал несколько растерянно, — я с ночевкой не планировал.
