— Река, рыбалка, костер, уха… позже еще и закат, ночь, а мы про политику… Диссонанс, друзья. Прошу прощения, что затронул эту тему. Вода и Огонь — слуги Стихии и Романтики. Это — Поэзия.
— Я что-то слышал такое, про ночь и костер, — поддержал беседу Вараниев.
Ганьский прочитал:
— Да, да, именно это я пытался вспомнить. Кто автор?
— Александр Залп, — сообщил ученый.
— Иностранец? — удивился Виктор Валентинович.
— Москвич. Коммерческих изданий нет. Известен лишь в узком кругу, — пояснил Ганьский.
— Где же я мог прочитать его стихи? — удивился Вараниев.
— Сомневаюсь, что вы его стихи когда-либо читали, уважаемый Виктор Валентинович, — ответил Аполлон Юрьевич.
— Ну как же?! Ночь, костер, берега… и еще там, кажется, животные какие-то, волки или бобры, — доказывал Вараниев. — А вы его где читали?
— Он мой хороший приятель. Недавно подарил свой сборник, вышедший совсем небольшим тиражом. Я прочту четверостишье из стихотворения другого автора. Возможно, вы имели в виду именно его.
Вараниев возразил, мол, это точно не то, и заметил:
— На свадьбу к дочери свояка ездил в деревню, там и слышал. Но точно не помню — пьян был.
Ганьский призадумался. Затем уточнил:
— То есть вы не читали, а слышали?
— Выходит, так, — согласился куратор партии.
— Смею предположить, услышанное вами было спето, — продолжал ученый.
— Может быть, — не стал возражать Виктор Валентинович. — И еще там словечки ругательные были.
— Думаю, вот что из фольклора вы пытаетесь вспомнить, — уверенно произнес Ганьский и прочитал:
— Точно! — воскликнул Вараниев. — Это самое!
— Отлично, разобрались, — удовлетворенно констатировал Ганьский.
«Ну и фрукт!» — подумал Шнейдерман.
— Вы поэт? — удивленно спросил Виктор Валентинович.
— Нет, нет, совсем нет, — мягко ответил Аполлон Юрьевич.
— Критик? — не сдавался оппонент.
— Я — ученый, — с чувством собственного достоинства произнес Ганьский.
— По литературе? — проявляя настойчивость, выпытывал Вараниев, косо глянув на Макрицына, безучастно слушавшего диалог.
— Биохимия, генетика. Все остальное — хобби, не более того, — пояснил Ганьский, наливая очередные пятьдесят граммов.
Удовлетворенный ответом, Вараниев взял ложку, зачерпнул из котелка уху и результатом дегустации остался доволен. Затем полюбопытствовал:
— А вы все стихи знаете, что на русском языке написаны?
Ганьский засмеялся и, выпив без тоста и не закусывая, ответил:
— Нет на свете человека, знающего все стихи. И никогда не будет даже читавшего все стихи, изданные в стране. Это физически невозможно, поверьте. Именно фи-зи-чес-ки, — медленно произнес ученый. — Причем я говорю о стихах, написанных поэтами.
— Кто же еще стихи пишет, если не поэты? — удивился Шнейдерман.
Ганьский усмехнулся:
— Рифмосложением, порой неплохим и не лишенным смысла, чаще занимаются не поэты. И я предполагаю ваш следующий вопрос: какова разница между поэтами и рифмослагателями? Или я не прав?
— Прямо из головы прочитал! — восторженно согласился Шнейдерман.
— Поэт — это тот, кто пишет стихи в состоянии тахикардии, а «поэзия — есть тайнопись неизреченного», по гениальному выражению Вячеслава Иванова. Был такой поэт.
Коммунисты переглянулись, похоже, не уловив смысл сказанного. А Аполлон Юрьевич, попросив прощения, отлучился.
— Умный мужик, — шепотом произнес Шнейдерман. — Но кажется, с башкой у него нелады — уж слишком умный.
Молчавший до сего момента Макрицын возразил:
— У него с башкой все в порядке. И порядка в ней побольше, чем у нас троих вместе взятых. Просто он ученый, а мы — нет. Я его хорошо знаю и никаких сдвигов в нем не замечал.
— Ты и не можешь их заметить — у тебя самого в башке одни сдвиги! — высказался Шнейдерман.
— Боб, тебе не надоело цепляться к Еврухерию? — вмешался Вараниев. — Он же тебя никогда первым не трогает. И вообще, нам надо к главному переходить. Я сейчас попытаюсь, а вы сидите тихо и не встревайте.
Ганьский вернулся, Виктор Валентинович разлил содержимое котелка по тарелкам. Аромат ухи, получившейся наваристой, нестерпимо гнал желудочный сок. Всего было в меру: и рыбы, и картофеля, и пшенки, и соли, и специй. С черным хлебом и чесноком увлеклись так, что без единого слова уговорили весь котелок. Вдогонку налили еще по пятьдесят. Выпили все, кроме Еврухерия. Тот всегда знал, когда остановиться.
— Итак, что у нас дальше по программе? — спросил Ганьский.
