— Аллоу… Здравствуй, милая, здравствуй. Польщен звонком. Спасибо, без потрясений. За две секунды не успеем. Я весь — внимание… Запор? Прошу прощения, если не трудно, пожалуйста, по порядку… Я все понял. Тебе не стоит волноваться, это не запор. Абсолютно исключено — из толстого кишечника рвоты не бывает. Галочка, если взрослый мужчина десять часов не был в туалете, то это совсем не означает запор. Ничего не надо давать. Ну и что, что он доцент? И у доцентов бывают десятичасовые перерывы. Я проникся, поверь мне, но поводов для тревоги не вижу абсолютно. Выражение «что-нибудь дать» совершенно безграмотно с медицинской точки зрения… Втаком случае дай ему «Любительской» колбасы. Безусловно, с клизмой быстрее. Лучше одновременно. Всего наилучшего!
Ганьский не повесил трубку, но нажал на рычажок и набрал номер.
— Кафедра теоретической математики? Здравствуйте, девушка! Будьте добры, доцента Кемберлихина, если возможно, пригласите. Спасибо. Я подожду.
Ганьский стоял, переминаясь с ноги на ногу и насвистывая мелодию из «Петрушки» Стравинского, пока не услышал голос друга.
— Федор, мое почтение. Как самочувствие? В том-то и дело, что есть основания. Да, звонила. Перед тобой дилемма: либо ты ей сообщаешь, что с тобой все в порядке, либо получаешь клизму. Причем высока вероятность, что одновременно тебя будут заставлять есть колбасу. Для конкретики сообщаю — «Любительскую». Рад помочь, дружище! Конечно, я тебя понимаю. И, более того, сочувствую. Обнимаю.
Ученый вернулся к Макрицыну, который терпеливо его дожидался.
— Полоша, и все-таки информация в нас через чакры попадает, ты должен мне поверить, — тоном, не терпящим возражений, неожиданно произнес Еврухерий.
— Дашь миллион долларов — поверю, — усмехнулся Ганьский.
Это был его любимый ответ. И все, кто знал Аполлона Юрьевича, уже давно привыкли к этим словам. Фраза возникла не случайно, а после неприятной истории, приключившейся через неделю после ухода ученого на вольные хлеба. Прогуливаясь в саду Эрмитаж как-то вечером, Ганьский лоб в лоб столкнулся с одним из бывших своих подопечных — с Геннадием Арбузниковым… Парень, увы, был туповат, в чем Аполлон Юрьевич убедился, ведя практические занятия в его группе. Ученый был весьма удивлен, что тот вообще смог закончить биофак. Каково же было его потрясение, когда заведующий кафедрой экспериментальной генетики и лаборатории ДНК объявил Аполлону Юрьевичу, что аспирантом у него будет Арбузников. Иван Никифорович Прозорлевский внимательно выслушал возражения коллеги, а затем вдруг сказал:
— И все же вам придется взять к себе Арбузникова, дорогой мой. Вы ведь довольны своей центрифугой?
— Замечаний не имею, — ответил Ганьский.
— Аппаратура для спектрального анализа не барахлит?
— Работает как часы.
— А их, милейший Аполлон Юрьевич, так же как другое современное оборудование, подарил нам Валерий Викторович Арбузников. Поэтому вместо двух талантливых детей нищих интеллигентов или гениальных самородков из рабочих семей мы можем принять только одного, а вторым должны взять сына спонсора. И беда в том, что «дети Арбузникова» слишком многочисленны. А без них лаборатории закроются, — с горечью в голосе произнес профессор.
Ганьский два года промучился с аспирантом, но диссертантская работа так и не появилась на свет.
Вот они встретились. Арбузников шел с девушкой.
— Здравствуйте, Аполлон Юрьевич, — первым поприветствовал ученого бывший аспирант. — Какая встреча!
— Добрый вечер, Геннадий, — вежливо ответил Ганьский.
— Моя супруга Анастасия, — представил спутницу Арбузников.
— Очень приятно, — склонил голову ученый.
— Вы все там же работаете? — поинтересовался Арбузников.
— Неделя, как ушел, — ответил Ганьский. — А у вас как с наукой? Кандидатскую написали?
— Да нет пока, — пожал плечами молодой человек. — А кстати, может быть, вы ее для меня и напишете, Аполлон Юрьевич?
— Тысяча долларов, — отшутился Ганьский.
На следующий день в квартиру Ганьского позвонили. На пороге стояли Арбузников с супругой. Геннадий протянул конверт. Затем, попрощавшись, молодая чета ретировалась. В конверте лежали деньги. Одна тысяча долларов. Ганьский схватился за голову, но было поздно. Он обещал за тысячу долларов — и вот она, эта тысяча… На кандидатскую Ганьский убил четыре дня. С тех пор, во избежание недоразумений, ставка увеличилась, и Аполлон Юрьевич неизменно отвечал на различные неприемлемые предложения двумя словами:
— Миллион долларов.
Два часа общения с ученым пролетели незаметно. В полдень ясновидящему надо было быть в одном из домов в районе метро «Новослободская» на встрече группы «Мак. Лем. иЧ.» в расширенном составе. Еврухерий попрощался с Ганьским, быстро сбежал по лестнице и не спеша пошел по улице, наслаждаясь весенним днем. Он любил ходить по старым улочкам, хранившим дух прежней Москвы, и очень расстраивался, когда обнаруживал новую постройку среди особняков прошлых веков. А еще Еврухерия неистово бесило засилье рекламы, этого буржуазного атрибута со звериным лицом.
