– А я грешным делом подумал, не случилось ли что с тобой, – сказал ученый, встречая гостя. И, сопровождая в гостиную, добавил: – Я через пару дней улетаю в Англию: пригласили лекции прочитать. Готовлюсь к поездке. Между прочим, несколько раз звонил тебе, но ты все где-то пропадаешь. А что это с тобой? Похоже, накануне ты лбом стену пробивал.
Вопрос Ганьского остался без ответа.
Присутствие в квартире Залпа и Кемберлихина оказалось для Еврухерия неожиданным. Со словами «На, взгляни» ясновидящий передал Аполлону тетрадь.
Едва прочитав половину страницы, Ганьский обратился к Макрицину:
– Ты совсем ничего не можешь сказать по поводу рукописи?
«Коренной москвич» ответил без промедления:
– Совсем ничего. Проснулся утром и на кровати нашел. Дома один был.
– Почерк твой?
– Мой, – уверенно подтвердил ясновидящий.
Аполлон Юрьевич закрыл глаза и круговыми движениями слегка растер виски, после чего встал и прошелся по комнате.
– Друг мой! Едва открыв тетрадь, я обнаружил поразительные вещи. Определенно могу сказать, что писал ты справа налево – это отчетливо видно по наклону и соединениям букв. А раз так, то получается, что еще и снизу вверх. Самое же удивительное и невероятное заключается в том, что все это указывает на поразительный факт: буквы ты писал перевернутыми. Как тебе удалось? Тем более каллиграфическим почерком? Зачем? Настоящая загадка!
Кемберлихин с Залпом подошли к Ганьскому посмотреть на текст.
– Неправдоподобно! – под впечатлением увиденного произнес Федор Федорович.
Аполлон Юрьевич снова приступил к чтению. По мере того как он углублялся в содержание, лицо его становилось все более напряженным. Он несколько раз глубоко вздохнул, нервно перебирая пальцами, закурил сигару. Ученый вгрызался в текст, многократно возвращаясь к уже прочитанным отрывкам.
– Это невероятно! Не-ве-ро-ят-но! – повторял Ганьский, изучив рукопись и пристально глядя в глаза Еврухерию. – В той части, что касается меня, – абсолютная правда! Пойдем…
Они подошли к книжному шкафу.
– До сегодняшнего утра здесь лежали мои дневники.
Ученый указал рукой в сторону пустых полок, на которых не успевшие покрыться пылью прямоугольные пятна четко указывали места, где хранились отчеты о научных работах за многие годы. Затем Аполлон Юрьевич подвел Еврухерия к небольшой плетеной мусорной корзине и произнес одно слово: «Смотри». Ясновидящий увидел осколки какой-то посуды. Ганьский пояснил, что это и есть разбитая чашка Петри, после чего достал из мусора два небольших пузырька, на одном из которых было написано «преципитант», а на другом «рН до корректировки».
– Постарайся хоть что-нибудь вспомнить! – попросил он.
– Странный ты, – с легким недоумением молвил Макрицын. – Я же сразу сказал: проснулся и на кровати нашел тетрадь, а откуда она – не знаю.
– Ты кому-нибудь показывал ее или говорил о ней? – плохо скрывая тревогу, поинтересовался ученый.
Вопрос обидел ясновидящего.
– Ты что, Аполлон, меня за идиота считаешь?
Ганьский немного успокоился и дружелюбно произнес:
– Да, действительно, иногда у меня слово впереди разума бежит. Извини, виноват, не хотел тебя обидеть.
– Ладно, я не сержусь. Ты мне только скажи: про тебя там правда, что ли?
– К моему величайшему сожалению, Еврухерий, да.
– Получается, Марина шпионила за тобой? – вздохнул ясновидящий.
Ганьский опустил голову и задумался.
– Именно так, сколь ни горько это признавать, – тихо ответил ученый. – Я чувствовал последние пять-шесть лет что-то неладное и… ругал себя за излишнюю подозрительность. Если бы не моя привычка держать наиболее важные результаты исследований в голове, в Москве появился бы нобелевский лауреат в лице господина Зайцевского.
Кемберлихин и поэт оставались безучастными свидетелями разговора, пока Аполлон Юрьевич не обратился к Александру:
– Уверен, что для тебя тут много чего интересного найдется. Ознакомься.
Залп, листая страницы, изредка усмехался и высказывался вслух:
– Никогда о подобном племени не слышал. Занимательно. Подозреваю, что людишки тамошние на клюкве разбогатели… С определением любви категорически не согласен… Женщину никогда и ни при каких обстоятельствах не ударю – здесь явный перебор…
– Друг мой, никто из нас не застрахован от состояния аффекта, – прокомментировал Ганьский.
– «А что материально вы можете дать ей? Надо у мужа спросить – как муж решит, так и будет», – процитировал Залп навязчивую фразу и передал тетрадь Аполлону Юрьевичу.
– Какие впечатления, уважаемый? – обратился к нему Ганьский.
– Полный бред! Галлюцинации, спроецированные на бумагу!
– Я пойду, – неожиданно сообщил Макрицын.
Но хозяин квартиры попросил его остаться. Затем попросил у Залпа разрешения еще раз ознакомиться с той частью записей, которые касаются его, и получил согласие.
