– Потрясен вашими словами, – с серьезным видом произнес «полуфранцуз-полуеврей», вытаращив глаза на «коренного москвича», – глубочайший смысл несут! Вы не в первый раз шокируете меня репликами поистине высочайшего философского уровня. Но вы категоричны в суждениях, Еврухерий Николаевич. А в философии это неприемлемо. Философ, категорически настаивающий на своем мнении, – это уже психиатр. Кстати, вы знаете, чем они отличаются от своих пациентов? Не знаете? Что ж, я вам скажу: наличием медицинского образования. Вы же, друг мой, по институтам жизнь не транжирили, насколько мне известно. Следовательно, психиатром быть не можете – оставайтесь философом! И как философу, позвольте вам возразить: считаю, что задний вид нередко бывает предпочтительнее переднего. И чаще всего именно в той ситуации, когда стыд и совесть абсолютно неуместны. Ну не нужны совершенно! Собственно говоря, как и ракам зеркала заднего вида.
Семен Моисеевич почесал икроножную мышцу носком гусарского сапога, после чего элегантным, едва уловимым движением рук подтянул шорты и, глядя в потолок, продолжил рассуждать:
– Подумаешь, барышня в стиле «ню»… А может быть, у нее сценический образ такой? Ничего необычного в этом нет. Имею удовольствие сообщить, что Ангелина Павловна состоит на должности ведущей артистки «Театра эротики и морали». М-м-м-да… – разочарованно произнес космополит, – получается, огульно вы женщину оговорили! Доказательств у вас против нее никаких не имеется и иметься не может! Потому что задний вид впереди сидящей публике недоступен без зеркал заднего вида, которые в антураж не вошли. И боком ей ничего выйти не может!
– Ничего не понимаю, – недовольно признался Еврухерий, – проще можете сказать?
– Могу, – не задумываясь, подтвердил «полуфранцуз-полуеврей». Он неожиданно сел на пол по-турецки и, подняв указательный палец, произнес:
– Что раком вошло, то боком не выйдет!
– Как это не выйдет?! – рассвирепел Макрицын.
– Что, простите за любопытство, и откуда выйти должно? – издевательски прозвучал вопрос Семена Моисеевича.
Голова Еврухерия явно покидала своего обладателя – он не понимал космополита…
– А по какой, собственно говоря, причине вы столь недружелюбно настроены по отношению к Илл-Анне? Вам-то она, согласитесь, плохого ничего не сделала, – спросил космополит, не дождавшись ответа.
– Я про Ангелину Павловну, – уточнил ясновидящий.
Семен Моисеевич сочувственно посмотрел на собеседника:
– Если вы касательно Ангелины Павловны, позвольте заметить, что вы вперед забегаете: Восторгайло колеблется – возраст, видите ли. Забудьте ее, уважаемый. Дело прошлое, дни минувшие…
– Как забыть-то, – грустно возразил Макрицын, – когда она перед тобой вон голая на корточках?
– Где? – удивленно взвизгнул визави.
– Да что вы, издеваетесь, что ли, в самом-то деле?! – повышенным тоном ответил ясновидящий и кивком указал прямо перед собой.
– Вы, Еврухерий Николаевич, в любой обнаженной женщине, стало быть, Ангелину Павловну видите? – заключил Семен Моисеевич.
Выдержав небольшую паузу, так и не дождавшись пояснений Макрицына, «полуфранцуз-полуеврей» неожиданно восторженно изрек:
– Боже мой! Насколько же вы неординарно мыслящая личность! Только сейчас начинаю понимать вас и с пиететом признаю: я с вами полностью согласен!
– В чем? – проревел Еврухерий, которого откровенное глумление космополита успело вывести из себя.
Семен Моисеевич, разглядывая Макрицына в упор, убежденно произнес:
– Все они Ангелины Павловны. Только весят по-разному.
То ли захотелось лишний раз взглянуть на зазнобу, то ли по другой какой причине поднял глаза Еврухерий и застыл от изумления: на том же самом месте, где только что была Ангелина Павловна, явилась ему обнаженная Илл-Анна с косынкой на шее. Только на этот раз она не стояла на четвереньках, а сидела на полу, сосредоточенно щелкая черными и белыми костяшками деревянных счетов, лежащих на коленях. На заднем плане Макрицын обнаружил стоящими в банке Ганьского, Кемберлихина и Залпа, читающего стихи. Саксофон-альт Ганьского и ренессансная блокфлейта Кемберлихина сопровождали поэта невероятно грустной, трогательной мелодией.
Лицо ясновидящего застыло в гримасе ужаса, что не ускользнуло от внимания космополита.
– Не был бы я свидетелем, ни за что бы не поверил, – проникновенно произнес Семен Моисеевич, – что вид обнаженной барышни может вызвать столь неадекватную реакцию взрослого человека. Складывается впечатление, что перед вами не Илл-Анна, а, скажем, сумасшедшая большевичка с наганом в руке.
– Я только что Ангелину Павловну видел, – уверенно произнес Макрицын. – А сейчас там…
– Послушайте, уважаемый, вы ненароком настойку мухоморов не принимаете? Я, право, даже и не знаю, чем еще можно объяснить ваши галлюцинации.
