Промелькнули «Инфекционные болезни», «Урология», «Абдоминальная хирургия», «Психиатрия» и многие другие разделы, пока наконец не отыскались «Хромосомные болезни и синдромы». Разволновавшийся председатель отложил книгу и вышел перекурить. Сигарета в руках Вараниева всегда означала лишь одно – нервничает. Вернувшись, он сел на стул рядом с Бобом Ивановичем.
– Не то, все не то! – повторял Шнейдерман, вслух читая названия недугов: – «Синдром Шерешевского-Тернера, синдром Нуннана, синдром Орбели…» – И наконец наткнулись на строку: «Синдром попугая. Ганьский, Аполлон. Россия. Москва. Безработный».
Товарищи по партии уставились друг на друга. Потрясение было настолько велико, что слова подошедшей к столу сотрудницы библиотеки «Господа, перестаньте кривляться! Вы в библиотеке, а не в продуктовом магазине» не вывели их из состояния оцепенения.
Первым пришел в себя Боб Иванович:
– Это шанс! Я точно тебе говорю, это шанс!
Вараниев тяжело посмотрел на соратника:
– Ты думаешь?
– Почти уверен! – убежденно ответил Боб Иванович.
– Он нам не поможет: я не заплатил ему.
– Не заплатил – заплатишь, – убеждал Шнейдерман.
Но оптимизм к председателю не приходил:
– С чего заплачу? Я на эти деньги Жанетте квартиру купил.
– Как купил, так и продашь, – объяснил второй человек в партии.
– А воспитывать Вождя ты будешь? На партийной квартире?
Шнейдерман молчал, обдумывая, что ответить.
– А что, неплохая идея, – опередил его Вараниев, – квартиру продадим. Но не ту, где Хвостогривова с Великом, а партийную. Ту, в которой ты проживаешь. Если, конечно, Гнездо разрешит.
– Я там прописан! – парировал Шнейдерман.
– Выпишешься. Ради великой цели партии.
Подобная перспектива соратника явно не обрадовала.
– Может быть, и ты свою квартиру продашь ради той же самой цели?
Ответ председателю не понравился:
– Я, можно сказать, коренной москвич!
– Коренные только лещи на Волге, – дерзко откликнулся Боб Иванович.
– Короче, будет так, – безапелляционно заявил Вараниев, – партийную квартиру продаем, а тебя к Жанетте подселим. Признаем, так сказать, ваши отношения. А чтобы ты не зазря зарплату получал, будешь заниматься воспитанием Вождя.
– Какие отношения?! Какое воспитание?! Да если бы я даже и был воспитателем по образованию, то все равно не взялся бы ни за какие деньги! А с Жанеттой сам живи, если хочешь. Мне противопоказано: характеры разные.
Диалог все больше обострялся, что не было выгодно ни одному из спорящих. Слишком теплым находил свое место в партии Шнейдерман. Вараниеву же не нужен был неподконтрольный носитель информации о рожденном Вожде.
– Даю тебе месяц на поиски жилья, – постановил председатель. – Если не найдешь – у меня перекантуешься: комната дочери свободна. Компенсацию за аренду будешь получать. Все, тема закрыта. Что касается Велика… Будем надеяться, что Ганьский поможет. Но надо ему заплатить. Еврухерий так и сказал: «Велик от рождения болеть будет, а Ганьский помочь сможет». Видел, надо полагать…
Товарищи по партии вышли из библиотеки и разъехались по домам.
Ганьский сидел за столом, медленно перемещая огромную старинную лупу в бронзовом корпусе, – рассматривал и анализировал почерки, присланные ему заказным письмом. Раздался телефонный звонок. Ученый снял трубку, и голос его стал сахарным:
– О, Виктор Валентинович, дорогой! Сколько лет, сколько зим! Как здоровье? Как семья? Спасибо, мне грех жаловаться, весь в работе. Много интересных тем, есть успехи. Чем обязан вашему звонку? Смею предположить, вы просто вспомнили ученого и почувствовали себя неловко: совсем позабыли раба науки.
Услышав просьбу о встрече, Аполлон Юрьевич любезно пригласил:
– Милости прошу в гости. Жду вас!
Ровно в десять утра Ганьский открыл дверь.
– Прекрасно выглядите, Виктор Валентинович! Рад вас видеть. Я-то, признаться, грешным делом, засомневался: уж не обидел ли чем. Совсем ведь меня позабыли. Как поживаете, дорогой?
– Что вам сказать, Аполлон Юрьевич… Сам вроде бы неплохо. Активный образ жизни, болеть некогда. Супруга все больше у телевизора, тоже здорова.
Последнюю фразу Вараниев произнес с такой интонацией, что Ганьскому показалось: если бы и болела, председатель не очень бы расстроился.
– А вот это плохо. Мало того, что гиподинамия развивается, так ведь еще и голова ничего полезного не получает. Отучайте ее от экрана, уважаемый. Но постепенно, чтобы нервную систему не сорвать. Что же она смотрит?
– Я всего не знаю, но по большей части чепуху всякую.
– Искренне сочувствую. Телевизор действует на подкорку, вызывает привыкание посильнее, чем у курильщиков или алкоголиков. Изменения психики гарантированы через два года при ежедневных трехчасовых просмотрах. Через пять лет – стойкие нарушения: подавление воли, разорванное мышление, эмоциональная тупость. Однако что же привело вас ко мне, дорогой Виктор Валентинович? – поменял тему Ганьский.
– Племянник. Сын моей любимой сестры болен.
– Вот как? Печальная весть! Увы, никто в нашем бренном мире не застрахован от болезней. И какой диагноз? Кто поставил?
– Профессор Зайцевский определил «синдром попугая», – грустно сообщил председатель.
