Вообще, прибытие Филиппа Бургундского в Кастилию могло бы стать для Фердинанда если и не крахом, то серьезным булыжником на дороге. Во-первых, Филипп был так же беспринципен и циничен, как и сам Фердинанд, но при этом имел лучшую репутацию. Во-вторых, Хуана, королева Кастилии по праву, мужа любила и после того, как тот объявил её ненормальной, так что на стороне отца она бы играть против супруга не стала. Тем более, что супружеский свой долг Филипп исполнять не забывал, судя по количеству детей у этой интересной пары.
Со своей стороны, даже если у Фердинанда в сердце было место для Хуаны (кто ж его знает!), он тоже не мог хотеть видеть её королевой Кастилии. Филипп был всего лишь человеком, и как таковой был вполне устраняем, но вот передать власть в Кастилии Хуане было никак не возможно, потому что Арагон не признал бы женщину-королеву, да и вообще за её правами маячили права её сына Карла, которого Фердинанд никогда не видел, но сильно не любил как Габсбурга. Фердинанд честно попытался обеспечить целостность своих владений испанским наследником, женившись после смерти Изабеллы на молоденькой племяннице французского короля (которая, правда, приходилась и ему самому племянницей — внучатой!), но их сын умер, едва успев родиться, хотя супруги не теряли надежды попытку повторить.
В общем, Фердинанд не стал опротестовывать предполагаемое безумие Хуаны, если уж она сама его не оспаривала, и любезно подписал соглашение с дорогим зятюшкой, чуть ли не размахивая готовым текстом, как флагом, встречая супругов. Только вот тот, какая незадача, что-то съел и помер, если верить рапортам послов. Так что пришлось предполагаемо сокрушенному Фердинанду стать регентом при предполагаемо безумной дочери. Хотя, опять же, на тот момент, когда он перехватил вожжи правления у Хуаны, всем уже было безразлично, насколько та безумна или вообще не безумна — править она ожидаемо не умела, либо ей не дали довольно наглые придворные, либо просто не повезло: на Кастилию разом свалились чума, неурожай и бунты. И Фердинанд ждал год, прежде чем пришёл неблагодарной Кастилии на помощь.
Но оставим Испанию, и вернемся в Англию, где Генри VII наконец-то мог разобраться с теми, кого приходилось не трогать из-за отсутствия Саффолка в пределах досягаемости. Правда, младший брат Саффолка, Ричард де ла Поль, остался за границей, но аппетита или глупости бодаться с королем он не имел, и просто забился от проблем подальше аж ко двору венгерского Ладислауса. А его величество развернулся. Во-первых, он убрал из Кента сэра Ричарда Гилфорда, который стал из помощника балластом. Собственно, самому королю делать ничего не пришлось — Гилфорд угодил в долговую тюрьму исключительно благодаря своей уникальной деловой бестолковости. Король даже заплатил его долги, вызволив старого товарища из Флита. Но Гилфорд всё понял правильно, или ему подсказали — и уехал в паломничество в Иерусалим, откуда уже не вернулся.
Далее, нужно было разрубить, наконец, узел сложных отношений в Кале. Да, со времен рапорта Фламанка утекло много воды. Но Томас Пенн утверждает, что Генри VII любил «сидеть на информации», что зачастую делает затруднительной оценку его реакций. Письмо было написано чуть ли не в 1502 году, а разбираться с ситуацией король начал только в 1506-м. Нет, это не означало, что король на полученной информации «сидел», да простит меня Пенн. Генри VII с информацией работал. По письму Фламанка собирались дополнительные данные как сэром Джоном Вилтшером, которому было по должности положено собирать вообще всю циркулирующую информацию и оценивать её, так и сэром Керзоном, двойным агентом, который информацию поставлял и запускал. Томас Ловелл, работающий с казначеями короля, вгрызался в дела с другой стороны, отслеживая передвижение денег.
