Зимой 1987 г. Генрих уезжал под Ленинград в Дом творчества кинематографистов в Репино. Родные мне, заветные места. Он вернулся каким-то притихшим, торжественным, несколько старомодным, что ли. И прочитал нам (обеим Милам, дочке Лене, Грише Остеру с подругой Майей, Максиму Шраеру и мне) новые стихи. Получилась целая книга, которую Сапгир озаглавил: «Этюды в манере Огарева и Полонского».
Отвращение к эклектике передвинуло его к строгой традиции, которая, по сути, была стилизацией, продолжением книги «Черновики Пушкина». И почти в каждом стихотворении несколько слов, связанных с движением народников, с темой вольности:
Он закончил чтение, сложил тетрадочку. Мила Сапгир заторопилась ставить чайник.
Ближе к весне, на очередном литературном семинаре для отказников, который мы проводили дома, Генрих читал новую поэму. Мне показалось, что философия поэмы уходила в «Зангези» Хлебникова и индийский эпос «Махабхарата».
Юрий Карабчиевский, получивший за полгода до этого премию имени Владимира Даля за книгу о Маяковском, выступал со стихами. Стихи во многом повторяли Винокурова, Межирова, Самойлова, Наровчатова, Глеба Семенова и не достигали пронзительной пульсации чувств и звуков любимого им Мандельштама. Становилось понятным, почему клокочущий гений Маяковского открылся Карабчиевскому только в черном цвете. Мне показалось, что стихи Карабчиевского не зажгли Сапгира.
На прямой вопрос, какую религию он исповедует, Генрих отвечал уклончиво и смеясь: «Я верю во все религии. В единого Бога». Тянулся к еврейству. Захотел, чтобы в антологию «Строфы века—2» включили его переводы из Овсея Дриза. На одной из стен его жилища висела икона.
Как только я позвал Генриха на одну из премьер «Пуримшпиля-87», сценарий которого я написал, он с готовностью согласился. «Пуримшпиль» — это традиционное еврейское представление по мотивам древнего мифа о спасении евреев Персии от истребления. Обычно сюжет «Пуримшпиля» модернизируется, делается острым, социально и политически. Мы встретились в метро и поехали куда-то — в Черемушки или Перово вместе с актерами и обязательной «группой поддержки». Такие группы обычно сопровождали актеров «подпольного» театра. Представление давали на квартире отказника Семена Каца. Народу набилось много, в том числе американские студенты и корреспонденты американских газет.
Генрих чувствовал себя вполне естественно, отвечал на приветствия: «Шалом!», радовался, когда кто-то из публики цитировал его детские стихи или вспоминал фильмы и пьесы, сочиненные им. Он выпивал и закусывал со всеми, подпевал актерам еврейские песни из «Пуримшпиля».
Мне из-за вечного комплекса неполноценности, преследующего еврея, казалось, что я привез Генриха в цыганский табор. Даже не в среду интеллигентных евреев-ассимилянтов, а в обособленную таборную неустойчивую среду. Ведь мы — отказники — думали только об одном: «Как вырваться?»
Генрих сидел в тесном кругу евреев-отказников, смеялся и переживал за красавицу Эстер и ее дядю Мордехая, ненавидел Амана, а я представлял себе Пушкина в кругу цыган. Африканские гены влекли Пушкина к отверженным. Еврейские гены тянули Генриха к отказникам. Но все это было экзотикой, приключением. Пушкин и Сапгир никуда не хотели уйти и не могли уйти от русской среды, русской культуры и русской поэзии.
Однажды Генрих сказал мне, что получил предложение от киностудии написать сценарий о культуре российского еврейства.
