В то время как английские корабли плавно покачивались на волнах, на них начали играть оркестры. Матросы казались возбужденными, счастливыми и бесстрашными. Они точили кортики, чистили пушки и пели. Некоторые из них плясали матросский танец, другие давали поручения, как распорядиться их имуществом, если они будут убиты. «Билл, ты можешь взять мои брюки. Том, тебе достанется мой лучший платок». Но это не значило, что они думали о неминуемой смерти. На мачту «Виктории» взвился сигнал: «Англия ожидает, что каждый выполнит свой долг», и это послание пролетело вдоль колонн и было встречено громовыми возгласами одобрения. Может ли это быть войной, размышлял Захария, это сияние солнца, блеск, музыка и приветствия? Он стоял позади лейтенанта, чьим посыльным он должен был быть во время битвы, и сердце его билось, как паровой молот. Но не от страха. Только от благоговения перед этой невыносимой красотой.
Новый сигнал появился на верхушке мачты «Виктории» — сигнал к сближению с неприятелем, и уже через несколько минут неприятель открыл огонь. Две английские колонны продолжали идти вперед, стоически перенося его и в свою очередь ведя непрерывный огонь в течение двадцати минут. Наконец два головных судна, «Виктория» и «Ройял Соверен», разорвали неприятельский строй, и один за другим огромные корабли, шедшие за ними, начали вступать в схватку, разворачиваясь веером, чтобы каждому напасть на свою жертву.
Стратегия битвы, точное выполнение блестяще задуманного плана было так же непонятно Захарии, как и любому другому моряку, принимавшему участие в сражении. Для них, когда разразилось неистовство боя, наступил просто ад. Не один месяц Захария содрогался от страха перед этим тяжелым испытанием, но действительность оказалась хуже всего, что он мог вообразить себе. Позже он не мог понять, как возможно было людям сохранить рассудок среди такого адского шума. Ему еще только предстояло открыть, в каких ужасающих условиях люди способны сохранять рассудок при условии, что это не будет продолжаться слишком долго.
Все пушки обоих бортов двух орудийных палуб грохотали и изрыгали огонь, тяжелые лафеты бились и подпрыгивали при каждом откате, и надо всем этим ревела при каждом выстреле еще и верхняя батарея. Шипение и пронзительный визг общего залпа, казалось, раздирали голову на части, и то и дело резкий удар, возникавший при попадании ядер в цель, раскалывал уши. Шум был ужасающий, однако, возможно, в этом было и милосердие — люди были настолько ошеломлены, что не могли ясно осознавать ужас тех сцен, которые им приходилось видеть.
Зловонный черный дым от сгоревшего пороха проникал всюду, так что от этого смрада трудно было дышать. Во мраке почти ничего нельзя было рассмотреть, и в этом тоже было милосердие. Однако то и дело густые черные облака рассеивались, и в разрывах появлялись странные и ужасные картины, обрамленные черным дымом, как рамой. Раз Захария видел, как два огромных корабля, сцепленных смертельной хваткой, дрейфовали по ветру, и не узнал, что это были «Виктория» и «Редаутабл», и что в этот момент в тускло освещенном кровавом великолепии кают-компании «Виктории» лежал умирающий Нельсон. В другой раз он увидел ярко-красный с голубым вражеский корпус, неясно, как отвесная скала, вырисовывающийся над их фрегатом, — короткие мгновения он различал порванные, почерневшие от дыма паруса и снайперов, берущих прицел на мачтах. Затем пушки снова сверкнули, корабль дернулся и задрожал, и дым снова полностью закрыл картину.
Сражение продолжалось, становилось все тяжелее для оставшихся по мере того, как редели их ряды. И все же каждый человек продолжал, как мог, исполнять свои обязанности, и Захария не был исключением. Он выполнял приказы быстро и точно, и казалось, имел силу десяти человек. Он испытал несколько мгновений мучительного страха на протяжении первых ужасных двадцати минут медленного сближения, но когда сражение началось, страха уже не было. Это продолжалось час за часом — упорядоченная работа покалеченных судов, действующих тем не менее в полном соответствии с планом. Люди работали у пушек, в артиллерийских погребах, на мачтах, уносили раненых, бросали мертвых и умирающих за борт, доставляли сообщения, чинили подводные шпангоуты. Час за часом старший боцман обходил судно снова и снова, следя за порядком; час за часом офицеры поддерживали постоянную бдительность, чтобы механизм битвы не давал сбоев. Час за часом адмиралы и капитаны, с фуражками на головах, звездами и орденами на груди, мерили шагами палубы своих судов, пока не падали, сраженные пулей, и час за часом внизу, в душных кубриках, лекари и их помощники, с закатанными до локтей рукавами, переносили самый худший ужас из всего этого.
