Аббат решительно взял себя в руки. Его настроение было просто реакцией, с которой ему сейчас следовало бы просто познакомиться поближе. Когда принимаешь решение, основанное на интуиции, которая зачастую вернее мирского здравого смысла, и гордишься этим, на следующий день приходит неизбежное качание маятника, и гордость постепенно исчезает. Но все же интуиция остается такой, какой она и была — верной. И в любом случае не было ничего такого, чего бы mon Pere не сделал для своей Стеллы.
Аббат сразу вспомнил о другом, небольшом деле, которое Стелла просила для нее сделать. Прошло уже десять дней с тех пор, как девушка дала ему книгу, которую бабуся Боган нашла в башне церкви Кокингстон, и попросила выписать для нее историю из этой книги. Он все ждал свободного времени, чтобы не торопясь разобрать неясный почерк, а в этом скучном путешествии времени для этого было достаточно. Книга лежала в одном из глубоких карманов плаща, в другом находился требник. Он достал книгу и открыл ее, с восхищением разглядывая превосходные маленькие изображения горечавок на первой странице, и сразу забыл волнения путешествия, запах лука, капли дождя, падающие на его шляпу и ледяные сквозняки. Мало того, когда подошло время следующей молитвы, аббат совсем позабыл про требник. Книга начиналась с легенды, которую он смутно вспомнил на берегу моря, но это было только начало истории, которая захватила его целиком на протяжении всей дороги в Лондон.
Кофейни, гостиницы и все остальные места были переполнены людьми, до которых аббату не было никакого дела, но ему удалось снять комнату в доме, в котором он жил в те горькие дни после своего первого возвращения из Ирландии. Владелицей дома была все та же честная и чистоплотная женщина, которая не надоедала ему долгими разговорами. Высокий шаткий дом находился далеко не в фешенебельном квартале, но аббату нравились его узкие трубы и кое-где покрытая мхом волнистая коричневая крыша, фонарь над входной дверью и старые изношенные ступеньки лестницы, которая вилась в темноте вокруг дубовой колонны выше и выше — до его комнаты в мансарде. Комната была восьмиугольной и настолько маленькой, что кровать с покрывалом из темно-красного репса почти заполняла ее. За зеленой панельной обшивкой находился умело спрятанный шкаф для одежды. Стол и стул расположились у окна, а на маленькой каминной полке стоял медный подсвечник.
Внизу, на вымощенной булыжником улице, раскинулся небольшой рынок с палатками для цветов и овощей, а в проеме между двумя фронтонами можно было заметить ветви деревьев и возвышающийся за ними тонкий шпиль церкви. Это была одна из окраин Лондона, не слишком удаленная от деревенских звуков и запахов. Стоя у открытого окна, аббат вспомнил, как весной птичьи трели вторят звону колоколов и как зимними вечерами раздаются звуки охотничьих рожков. Он вспомнил осенний запах сырой земли и дым костров, аромат хризантем на цветочных клумбах. Что ж, если он вынужден терпеть лондонскую грязь, то по крайней мере он был рад тому, что у него будет тихое пристанище, раскачивающееся, как зеленое гнездо, высоко в чистом небе… Оно качалось, а аббат, когда дул ветер, вспомнил милый старый дом со съехавшей черепицей и гниющими балками… Это было вполне подходящим местом для того, чтобы при свете луны и свечи переписывать для Стеллы историю бессмертной любви на Гентианском холме.
Аббат не терял времени даром. Каждое утро он посещал Ньюгейтскую тюрьму, присоединяясь к печальной толпе, ожидающей у двери. Благодаря своей респектабельной внешности, он был принят первым и проведен в переднюю, где обыскивали посетителей. Аббат с холодным отвращением подчинился этой процедуре, хотя с него не стали снимать одежду и проверили только карманы.
— Что вы, собственно, хотите обнаружить? — брезгливо спросил он у тюремщика.
— Яд или веревку, сэр, — прозвучал ответ. — Вы не представляете себе, к каким только уловкам не прибегают родственники заключенных, чтобы переправить им предметы, с помощью которых можно покончить с собой. И это несмотря на то, что они знают, их самих могут посадить в тюрьму, если найдут что-нибудь подобное.
Аббат оглядел грязную темную комнату, в которой находился. Она охранялась мушкетонами, установленными на подвижных вагонетках, а стены были увешаны цепями и кандалами. «Ад на земле», — мысленно назвал он это место. Аббат знал, насколько жестокими были в это время уголовные законы Англии, за самые незначительные преступления мужчин и женщин пытали и вешали. Ему пришла в голову мысль о той страшной сцене, которую он увидит через минуту, и понял, что это вернет весь ужас прошлого, который он так старался забыть. Потом аббат вдруг вспомнил вид с Бикон-Хилл на рождественскую елку, Стеллу в маленькой зеленой гостиной и участников рождественской пантомимы, при свете луны проходящих через ворота. Это тоже была Англия и жизнь.
