Там, в темноте бури, частично из того, что сказала Розалинда, частично подключив мое собственное воображение и интуицию, я воссоздал историю, которую рассказываю теперь. Позднее кое-что из нее подтвердилось из разговоров деревенских жителей и кое-что пришло ко мне той ночью, серией образов настолько ярких, что я уже не мог сомневаться в их реальности, как не приходилось мне сомневаться в образе отшельника Иоанна, открывающего глаза при видении горечавок.
Первым образом, увиденным мною, была молодая девушка, выглядывающая из высокого окна башни замка. Внизу мерцала весенняя зелень деревьев, и там, под морем листьев, она могла слышать звуки охоты. Она положила подбородок на руки и посмотрела вниз, на качающиеся зеленые верхушки деревьев, со здесь и там рвущимися к свету остроконечными кронами цветущих диких вишен, и они показались ей мечущимися зелеными волнами, пенящимися и прекрасными. И, там, внизу, в глубинах этого моря, шла охота. Солнце согревало ее лицо, и, возможно, девушка немного размечталась, но звук охотничьего рожка разбудил ее. Он был серебристо-чистым и словно звучал совсем рядом, его мелодия отозвалась болезненным уколом в ее сердце.
Кто выйдет на холм? Житель моря из его глубин, восседающий на белом коне? Белокурый охотник? Принц, прорвавшийся сквозь шиповник, чтобы разбудить Спящую Красавицу в замке. Щеки девушки разгорелись, и глаза сияли, когда она всматривалась и вслушивалась. И вот листья раздвинулись — и он выехал из этого зеленого моря, загорелый юноша на пестром пони. Он был одет в плащ из овечьей шкуры, а через плечо его был перекинут охотничий рог. Юноша пел, поднимаясь по зеленому склону под стеной замка, но не смотрел вверх. На подоконнике рядом с Розалиндой стояла ваза весенних цветов — горечавки и пролески. Она вытащила их из вазы и бросила вниз, на всадника, когда он проезжал под окном.
Он встряхнул головой, совсем как молодой жеребенок сделал бы это, если бы влажные цветы упали на него, остановил своего пони, и посмотрел вверх, смеясь. Но, увидев в окне девушку, он перестал смеяться, впрочем, как и она. Целую минуту они смотрели друг на друга в безмолвии, и только потом юноша спросил:
— Как тебя зовут?
— Розалинда.
— А меня Иоанн.
Этого было достаточно. Уже лишь тем, что они сказали свои имена, они дали друг другу обет верности.
— Ты знаешь Беверли-Хилл? — спросил он ее.
— Это тот холм с полуразрушенной каменной стеной на вершине? Кто-то строит там маленький дом из ее камней.
— Это я строю пастушью хижину, — сказал Иоанн, — и я буду там на закате с моими овцами.
Охапка горечавок рассыпалась по гриве его пони. Уже больше не глядя на девушку, он сделал из них маленький букет и привязал его к своему плащу, затем он ускакал прочь, туда, вниз, в море зеленых листьев, и Розалинда услышала звук его рожка, затихающий вдали.
На закате следующего дня она пришла в Беверли-Хилл, лишь только чайки полетели, домой к морю, и, скрытые серой каменной стеной пастушьей хижины, которую он строил, они немного поболтали, а затем поцеловались. Тот поцелуй так расхрабрил их, что после они уже ездили по округе вместе — он, на своем пестром пони, и она, на своем гнедом скакуне. Они оба выросли без матерей, и их занятые отцы едва ли знали о том, что делают их дети. Если кто-то и встречал их, то предпочитал помалкивать.
У них было два любимых места встречи — Беверли-Хилл и часовня святого Михаила, где, как казалось, однажды во сне он видел монаха-отшельника. Он всегда любил эту часовню и открыл ее очень давно, когда был еще маленьким и убежал из дома после того, как его суровый и нелюбящий отец избил его без всяких на то причин. Тогда у него возникла смутная идея бежать к морю, но когда он добрался до побережья Торре и увидел часовню на холме, то забрался туда, чтобы посмотреть, что там внутри. Внутри часовни было мирно и тихо, и он сел там отдыхать, и из той тишины каким-то образом к нему пришло осознание того, что время уходить в море еще не наступило. Что оно придет позже. Что теперь он должен идти и терпеть несправедливость своего отца и его нелюбящий дом. И он вернулся и мрачно терпел до тех пор, пока встреча с Розалиндой не наполнила его жизнь радостью.
Из-за того, что она стала одним из мест их встреч, теперь Иоанн любил часовню более, чем когда-либо, и пастушья хижина, которую он строил на вершине Беверли-Хилл из камней старой стены, стала в его представлении другой часовней, и он стал видеть себя другим отшельником, строящим ее. Чтобы сделать ее похожей на другие часовни, насколько это было ему доступно, Иоанн выкопал молодое тисовое дерево из Викаборо и посадил его там. И, чтобы сделать его святым, как тисовые деревья во дворах церквей, он вырезал на его коре крест. И чтобы его хижина не отличалась от часовни, он вырезал на одном из камней цветы горечавки.
