Овечкин и Чебыкин схватили по охапке лыж и палок, с грохотом поволокли их в тамбур. Бармин, как пловец, нырнул под скамейки за потерянными варежками. Служкин жадно пожирал глазами вагон – не осталось ли чего?
– Уходим! – крикнул он, как партизан, подорвавший мост.
Они горохом высыпались из тамбура в сугроб. Двери зашипели и съехались. Электричка голодно икнула, дёрнулась и покатилась. Рельсы задрожали, а вдоль вращающихся колес поднялась искристая пыль, слоями снимающаяся со снега.
Ускоряясь, мелькая окнами, электричка с воем и грохотом проструилась мимо. И, улетев, она, как застёжка-молния, вдруг распахнула перед глазами огромную мягкую полость окоёма. Вниз от путей текли покатые холмы, заросшие сизым лесом. Далеко-далеко они превращались в серые волны, плавно смыкающиеся с неровно провисшей плоскостью седовато-голубого облачного поля над головой.
Отцы стояли на пустом перроне среди разбросанных вещей. Эти вещи среди снега чем-то напоминали последнюю стоянку полярного капитана Русанова. Служкин закурил и выпустил белый плюмаж дыма.
– Вот и приехали, – сказал он. – С добрым утром, товарищи.
Неторопливо собравшись, они пошагали от станции в гору по улице посёлка, по глубоким отпечаткам тракторных гусениц.
Здесь, оказывается, давно была глубокая и глухая зима. Дома по ноздри погрузились в снег, нахлобучили на глаза белые папахи и хмуро провожали отцов тёмными отблесками окон. Над трубами мельтешил горячий воздух – дыхание ещё не остывших за ночь печей. Каждая штакетина длинных заборов была заботливо одета в рукавичку. По обочине тянулись бесконечные поленницы, чем-то похожие на деревянные календари.
Словно бы из последних сил поднявшись на косогор, Валёжная кончилась кривой баней. Дальше расстилалась чисто подметённая, сонно-обморочная равнина. Дорога улетала по ней, устремившись к какой-то своей неведомой цели. Отцы дошагали до излучины и встали.
– Напяливайте лыжи, отцы, – сказал Служкин. – Здесь мы с вами свернём и по целине дойдём до лога. На другой его стороне будет торная лыжня, которая и приведёт нас к Шихановской пещере.
– А вдруг не будет лыжни? – пал духом Тютин.
– Будет, – заверил Служкин.
– А вдруг пещеру не найдём?
– Найдём.
– А вдруг там вагончика уже нет? Где ночевать-то?..
– Ну почему его нет? Куда он делся-то?
– Ну… уехал.
– Сам ты уехал, – с досадой сказал Бармин.
Отцы надевали лыжи, хлопали ими по дороге, отбивая снег, налипший на ещё не промёрзшие полозья. Хлопанье лыж особенно контрастно выделило тишину, стоящую над полем, над косогором, над Валёжной. Казалось, в этой тишине не стоит ничего говорить, не подумав, – такое большое таилось в ней значение.
Служкин подумал и сказал:
– Я стою на асфальте, ноги в лыжи обуты. То ли лыжи не едут, то ли я долбанутый.
– Виктор Сергеевич, – вдруг негромко позвал Овечкин. – А у меня лыжа сломалась, когда из вагона выкидывали…
Он отнял у лыжи загнутый носок и поковырял щепу на изломе.
Отцы молча смотрели на него, словно боясь произнести приговор.
– Я, пожалуй, вернусь на станцию… – мёртвым голосом сказал Овечкин. – В десять вечера обратная электричка идёт, уеду…
Служкин снял шапку и поскрёб затылок рукояткой лыжной палки.
– Встречать Новый год в электричке – это паршиво, – наконец заявил он. – Да и бросать тебя одного – по-волчьи. А возвращаться всем – обидно. Что делать-то?.. Пойдём так. Я надену твои лыжи.
– Я и сам могу… – вяло запротестовал Овечкин. – Зачем вы?..
– Не спорь, – твёрдо возразил Служкин. – Во-первых, я всё на свете умею, случалось уже. А во-вторых, я дорогу знаю, и мне она не покажется такой длинной, как вам.
Отцы подождали, пока Служкин и Овечкин переобуются.
– Давайте тогда я ваш рюкзак понесу, – предложил Овечкин.
– Это – пожалуйста, – охотно согласился Служкин.
Они перелезли снеговой бруствер на обочине дороги и выбрались на целину. Первым деловито торил лыжню Бармин. За ним путь утаптывал Чебыкин. Третьим шёл Деменев – Демон, который в своей длинной чёрной курточке и остроконечной чёрной шапочке и вправду напоминал мелкого демона для незначительных поручений. Четвёртым двигался Овечкин с самым большим, служкинским, рюкзаком. Затем осторожно, будто на цыпочках по первому льду, крался Тютин. И замыкал шествие Служкин, заметно хромающий на правую лыжу.
Они пробороздили поле и вышли ко склону большого оврага, съехали по скорлупе наста на дно и остановились. Здесь по насквозь промёрзшему ручью бежала лыжня. Служкин потыкал в неё палкой и назидательно сказал Тютину:
– Вот она. А ты рыдал, как вдова.
Лыжня, словно бы кряхтя – такая она стала ухабистая, – полезла на другой склон оврага, а потом перешла в подъём на очередной косогор. На сломанной лыже Служкин тащился последним, время от времени зачерпывая рукавицей снег и засовывая его в рот. С вершины косогора открывался вид на Валёжную, скатившуюся куда-то вниз, ближе к дальним сизым лесам. Впереди лежали протяжные увалы, по которым шла старая лесовозная просека. Небо нехотя повторяло рельеф увалов, но у горизонта бессильно свисало до самых еловых верхушек.
– Старт, отцы, – сказал Служкин, глядя на убегающую лыжню.
