Я понимаю его: он, действительно, далеко не отличается крепким здоровьем, немолод. Мы, геологи, третий год ведем разведку в Индигирской тайге, мы привыкли, а он…
— Пойду, посоветуюсь с женой, — нерешительно говорит Мельников, выходя из кабинета.
Я кричу ему вслед:
— Завтра утром! Поедем вместе!
И слышу из коридора все еще не совсем решительное:
— Да!
Он, конечно, поедет. Нужно ехать и мне как начальнику Отдела разведки управления.
…Утро. Густой морозный туман. Закутавшись в меха, я усаживаюсь на оленьи нарты.
Неясными силуэтами вырисовываются постройки поселка Усть-Нера. Морозный воздух не шелохнется.
Мельников подходит к спиртовому термометру, прибитому возле двери управления, смотрит на шкалу и, обернувшись к провожающей его жене, говорит:
— Пятьдесят девять и две десятые ниже нуля.
Каюр Михаил Слепцов, поправляя на оленях упряжь, ворчит:
— Двести километров до Кураха…
Мельников еще раз смотрит на термометр, молча подходит к жене, неуклюже обнимает ее, целует и усаживается на нарты.
Я думаю о Наташе, оставшейся после отпуска в Иркутске с маленькой дочкой.
Олени осторожно спускаются на реку и бегут в сером облаке пара. Индигирка — вся в торосах.
Холод постепенно пробирается под одежду, сковывает мускулы, кажется, пронизывает до костей. Пальцы на ногах ноют и немеют. Щеки и — нос жжет. Дыхание вырывается со звенящим шумом. Тело охватывает какая-то внутренняя дрожь. Мозг работает вяло и сонно. Сквозь полузакрытые глаза со смерзшимися ресницами вижу только мелькание белых хвостиков оленей, везущих мою нарту.
Ощущение укола в большой палец ноги заставляет меня вскочить и бежать рядом с нартой. Моему примеру следует Мельников.
— Доедем, все будет в порядке, — подбадриваю я врача.
— Да, если не замерзнем, — мрачно отвечает он и, тяжело отдуваясь, кулем валится на нарту.
…Третий день пути подходит к концу. Давно скрылось за сопкой солнце. Луна ярко освещает дорогу. Клубы пара с шорохом — «шепотом звезд» — вырываются изо рта и ноздрей оленей.
Мороз градусов за шестьдесят. Луна в моих сощуренных глазах двоится, троится и превращается в неясное светлое пятно. Туман усиливается.
Чувствую, что впереди какая-то заминка. Олени начинают скользить и проваливаться сквозь тонкий лед в воду.
— Наледь — и глубокая, не залило бы нарты! — тревожно проносится где-то в глубине сознания. — Надо слезть.
Но заставить себя соскочить с нарты я не могу.
Наконец, передние олени останавливаются. Один беспомощно лежит на боку в воде.
«Погибли! Замерзнем в наледи!» — мелькает паническая мысль.
Слепцов соскакивает с полузатопленной нарты и по колено проваливается в воду.
— Хоть! Хоть! — кричит он истошно, подгоняя оленей. Но копыта их скользят по гладкому льду, под водой, и животные падают.
Я опускаю по очереди свои ноги, обутые в торбаза, в воду. Затем вынимаю их и держу в воздухе, чтобы образовалась защитная корка. Соскакиваю с нарт и начинаю энергично помогать Слепцову вытаскивать из наледи оленей.
Мельников проделывает с торбазами ту же манипуляцию и тоже соскакивает в наледь.
Вдруг мои ноги обжигает холодная вода. Значит, она проникла в торбаза, несмотря на защитную корку льда.
Ступни и икры, как в ледяных колодках. Ног я уже не чувствую.
Отчаянными общими усилиями вытаскиваем из наледи оленей. Потом пускаемся бежать вслед за нартами. Только так можно спасти ноги.
К счастью, от наледи до ночевки всего два километра.
Вот и ночевка: десять заранее заготовленных шестов и место, расчищенное от снега.
Слепцов отпускает оленей кормиться и быстро рубит сухие дрова.
— Ой ноги, мои ноги! Так и рвет их! Наверно, третья степень обмораживания! — приплясывая, стонет доктор.
Наоборот, спасены ваши ноги! — возражаю я. — Разогрелись беготней и отходят. По собственному опыту знаю!
Мы торопливо натягиваем на шесты палатку. Разжигаем походную железную печку. Каюр приносит чайник, набитый мелким льдом.
Мерцает колеблющимся огоньком свечка, привязанная к палке, воткнутой в снег посреди палатки, освещает наши неуклюжие фигуры в мехах.
— Надо строганинки с дороги поесть, — говорит Слепцов, входя в палатку с тремя большими хариусами в руках. Повертев мерзлую рыбу около пышущей жаром печки, он ловко срезает ножом кожу, обрезает плавники и быстро строгает от хвоста к голове по хребту и бокам. Тонкая нежно-розовая завивающаяся стружка падает в алюминиевую тарелку.
Доктор первый берет стружку.
— Хотя и противопоказано есть сырую рыбу на голодный желудок — замечает он, макая ее в соль, но не могу воздержаться от соблазна…
Я понимаю, почему жители Севера считают строганину лакомством. Она особенно аппетитна после целого дня дороги при адском морозе. Стружки так и тают во рту.
Строганина хороша, пока она мерзлая. Чуть согревшись, красивые ленточки превращаются в скользкие неаппетитные кусочки сырой рыбы.
Печка-экономка гудит, распространяя благодатное тепло. Мы вносим: в палатку вещи, сбиваем с обуви оттаивающий лед и переобуваемся.
— Нельзя в тепле мокрые торбаза держать, мех отпарится, — наставительно говорит Слепцов и выносит обувь сушиться на мороз.