Адам ставит палатку, а мы с Иваном идем в боковой приток с тем чтобы к ночи вернуться.
Пока Иван промывает пробу, я бью молотком по темно-серому, почти черному выступу скалы и внимательно рассматриваю каждую отбитую плитку.
— И охота вам, Иннокентий Иванович, без толку скалу бить, этак-то!
— Надо, Ваня! Пока она не скажет — какого она возраста.
— Есть, нашел! — кричу я через несколько минут, подпрыгивая, как мальчишка, от радости.
В руке у меня плитка сланца со слабым отпечатком ракушек.
— Видишь, Ваня, заговорила… И возраст ее такой же, как у колымских. Значит, и зона рудоносная протягивается сюда.
— А пошто ключ этот по пробам пустой?
— Не дошли, видно, еще. На Колыме промышленное золото встречается в пяти — восьми километрах от гранитов.
Поздно вечером усталые возвращаемся. Солнце красным шаром низко висит над лесистыми сопками, готовое скрыться за ними, чтобы через два-три часа, прокатившись за гребнем гор, снова появиться над горизонтом. Июньские ночи близ Полярного круга коротки и светлы. Круглые сутки можно читать, писать, ходить в маршруты и вести съемку местности.
Поужинав, я наношу на полевую карту пройденный за день маршрут. Привычка делать это ежедневно выработалась у меня за десятилетнюю практику геологической работы на крайнем Северо-Востоке. Рассчитывать на схематическую карту нельзя — двигаешься по «белому пятну». Каждый день, откладывая на карте пройденный путь, всегда, примерно, знаешь, где находится отряд, и лучше оцениваешь результаты работы.
Солнце уже скрылось. Ночь светла. Я выгоняю из палатки залетевших комаров и, завернувшись в заячье одеяло, моментально засыпаю.
Уже четвертый день идем мы вверх по реке. Все собранные геологические и поисковые данные указывают, что отряд подходит к золотоносной зоне.
Просыпаюсь в хорошем настроении. В маленькой палатке свежо и светло. Откидываю полог, выхожу. Крупные холодные капли блестят бриллиантовой россыпью на листьях и хвое деревьев, траве и кустах отцветающей голубицы. Свежая утренняя прохлада охватывает тело. Воздух напоен ароматом трав, смолистым запахом лиственницы и душистого тополя, прелых листьев и согретой сырой земли. Шумит река.
С наслаждением занимаюсь физзарядкой.
В памяти встают красноватые песчаники, изрезанные белой сеткой кварцевых жилок, замеченные мной вчера. «Мы вступили в контактовую зону вокруг гранитных массивов», — думаю я.
Схватив лоток и гребок, в трусах и тапочках на босу ногу бегу к речке. Пока ребята поспят и приготовят завтрак, я промою поблизости одну-две пробы.
Нахожу подходящее место близ ключа. С помощью гребка набираю в лоток породу из ямки. Делаю несколько осторожных круговых движений и вижу: на дне лотка из-под черного шлиха желтеет несколько крупных, с ноготь мизинца, пластинок.
Вот это проба!
Хватаю мокрый лоток и бегу с ним к палатке:
— Иван! Адам! Вставайте! Золото нашел! Смотрите!
Выскочив из палатки, взлохмаченные и босые, они рассматривают пробу.
— Вот это, паря, да!
— Первое золотишко в нонешнем сезоне!
— Теперь надо держать за хвост фортуну! — ликует Иван.
Через час мы уже за работой. Целый день, не замечая усталости, определяем возможные границы открытого объекта, намечаем места будущих зимних разведочные линий. Забыв все инструкции, чуть ли не через каждые сто метров смываем пробы — по две-три, а при хорошем золоте я по пять лотков.
— Эх, еще бы лоточек смыть, начальник! Больно золотишко доброе, — просит каждый раз Иван, заметив в лотке металл. И я уступаю.
— Богатый прииск здесь откроют. Следовало бы спрыснуть первое открытие! — шутя, предлагает перед ужином промывальщик.
— Что ж, спрыснуть так спрыснуть! Выпьем последний спирт, и на душе спокойнее будет, — соглашаюсь я.
Но в моем вьючном ящике спрятана еще одна фляжка со спиртом, это «НЗ» — неприкосновенный запас. Мало ли что может случиться.
— Что-то еще даст опробование боковых притоков? — вслух размышляю я.
— Ночью я долго не могу уснуть. Душа переполнена радостью первого в этом году открытия. Ярко вспоминаются тяжелая зимняя дорога с Наташей, обидное возвращение и ликвидация экспедиции. «Теперь уже никто не отмахнется от Индигирки», — с удовлетворением думаю я, засыпая.
Утром обследуем боковые притоки.
Адам работает увлеченно: делает затесы на деревьях, разводит костры для сушки проб, расставляет вешки на местах будущих разведочных линий. Он внимательно рассматривает каждый промытый лоток и то и дело кричит: или разочарованно «сох», когда в лотке ничего нет, или радостное «бар», когда в лотке желтеют едва заметные значки металла.
— Непонятно, есть здесь хорошее золото или нет… Назовем-ка этот ключ «Сох-Бар», по-якутски это будет «Нет-Есть», — предлагает Иван.
— Так и назовем, — решаю я. — А зимняя разведка разрешит наши сомнения.
Проходит три дня. Погода испортилась. Дует холодный северный ветер. Моросит мелкий дождь. Ненастье зарядило, видимо, надолго.
По чуть заметной тропке мы поднимаемся на сопку, чтобы перевалить в долину реки Тополевой и выйти на Индигирку.
Я иду впереди. Адам тянет за узду трех лошадей, тяжело шагающих в гору. За ним Иван ведет двух лошадей.
