– Прежде всего пламенным желанием видеть вас и быть вам полезным, ваша светлость, – ответил Енач. – Это желание окрыляло меня в достижении моей цели – я ни перед какими опасностями не останавливался. Моя задача в Заре выполнена, и я если и поспешил в Венецию, прежде чем наместник придумал для меня какую-нибудь новую геркулесовскую работу на каком-нибудь отдаленном острове, то если вы действительно ко мне благоволите, вы простите мне это нарушение служебного долга и оправдаете меня перед моим начальством.
Герцог пытливо посмотрел на пламенное лицо Енача, вызвавшее в нем вдруг какое-то далекое воспоминание. Но его подкупала искренность этих, обведенных тенями, горящих глаз, и во взгляде его опять затеплилась ласка.
Общество тем временем двинулось к выходу. Сторож поднял тяжелый шелковый занавес, с почтительным поклоном принял от герцога золотую монету и тщательно завернутую в бумажку мзду Вазера.
– Я сегодня же замолвлю за вас слово перед Гримани, – сказал герцог, когда они вышли на залитую солнцем набережную – он обедает у меня. Я постараюсь расположить его в вашу пользу, а затем приходите ко мне… Мы поговорим тогда о ваших делах. Интересы вашей родины – также и мои интересы. Приходите вечером – я живу на Большом канале… Вертмиллер, – добавил он, – а до тех пор поручаю капитана вам. Вы ручаетесь мне своей любезностью в том, что мой гость не застрянет где-нибудь в этой соблазнительной Венеции. Развлекайте его, угостите его хорошенько и привезите его вечером ко мне.
Герцогиня, милостиво кланяясь на все стороны, уже села в одну из поджидавших у пристани гондол. Герцог тоже сел в гондолу, и только Вазер, намеревавшийся ехать вместе со свитой герцога, задержался еще на набережной.
Он не решился прервать разговор герцога с его товарищем юности, которого не видел много лет. Отчасти он даже рад был оттянуть минуту первой встречи и приглядеться тем временем к новому Георгу. После печального ночного свидания с Георгом в Цюрихе он получал о нем лишь редкие и скудные известия. Доходили до него слухи о его участии в выступлениях протестантских армий разных стран, о его частых поединках с неизменным для противника смертельным исходом, причем противники были почти всегда люди высокого общественного положения, о каких-то фантастических приключениях, о кровавых нападениях, говорили также о его смелых военных подвигах в открытом бою, но все это были неопределенные смутные слухи. И с течением времени образ Георга расплылся в душе Вазера в бледную мечту…
Он подошел к нему, сердечно, но несколько сдержанно и смущенно пожал ему руку и ограничился лишь вопросом о его здоровье и о чине. Затем тоже сел в гондолу, и на набережной остались только Енач и Вертмиллер.
– Если вам угодно, капитан, – начал Вертмиллер, – то я из трех данных мне поручений прежде всего выполню первое и повезу на площадь Святого Марка в один ресторан, где отлично кормят… Затем пошатаемся немного по галереям среди венецианских красоток. Одобряете мою программу?
Добросовестный, дисциплинированный и честолюбивый Вертмиллер полагал себя вправе говорить фамильярным тоном со старшим по возрасту и положению офицером, но выдвинувшимся путем отчаянных и рискованных приключений.
– Как хотите, Вертмиллер, – как будто весело и охотно согласился Енач. – Я предложил бы еще только маленькую прогулку до обеда в Мурано… Идет?
Два проезжавших мимо лодочника подхватили весело брошенные слова, налегли на весла и, двинув к пристани свои легкие открытые гондолы, ждали, кому достанется блестящая добыча.
Капитан прыгнул в одну из гондол. Вертмиллер последовал за ним.
Вертмиллер очень обрадовался поручению герцога. Его томило тревожное любопытство. На родине своей он наслышался всевозможных толков о вожде граубюнденских мятежников. В шумных собраниях ремесленников о Еначе говорили, как о народном герое, а в бюрократических кругах о нем говорили, как о бессовестном преступном авантюристе. Но Рудольф Вертмиллер рано покинул свою родину, с тем чтобы изучить военное искусство, и благодаря своим связям уже в шестнадцать лет очутился в военной свите и непосредственной близости герцога Генриха Рогана.
Он помнил еще, как волновали его воображение невероятная отвага и решимость, которые Енач проявил в народной войне против испанцев, но он помнил также, какой ужас вызывали в кругу его близких участие протестантских священников в безбожных народных судах, и какое удовольствие доставляло ему в детстве, когда его учитель, говоря об этом, сокрушенно возносил руки к небу…
Перед ним отчетливо всплывало и другое воспоминание из далекого детства.
