– Потому что под самый конец я все-таки попал в ловушку моей коварной судьбы, – сказал Енач, хмуро сдвигая брови. – Вчера я прибыл в полдень на моей бригантине и тотчас же явился к наместнику. Особым расположением его я не пользуюсь, и он приказал мне немедленно отправляться к моему полку в Падуе. Приехал я туда уже вечером. Начальника моего я нашел в гостинице в полумиле от городских ворот. Он был совершенно пьян от вина и от азартной игры в кости. Когда я проезжал мимо гостиницы, он стоял у окна с красным от возбуждения лицом. Увидев меня, он крикнул: «Великолепно! Вот черт нам своего любимчика принес, Енача! Сюда, капитан, с вашей мошной из Далмации!» Я сошел с коня, сделал ему доклад, потом присел к его компании, и мы играли до рассвета. Он проиграл мне около двухсот цехинов, но сдерживал свою досаду, и мы без пререканий доехали до города. Он сорвал, однако, злобу на своем коне, которого гнал изо всей мочи. Когда мы въехали в город, покрытый пеной конь сшиб копытом маленького мальчика, шедшего вместе с учителем и сверстниками к ранней обедне. Мы сидели за завтраком у Петрокки, когда вошел учитель и с торжественно-скорбным видом потребовал возмездия за причиненные ребенку увечья. Руинелль накинулся на несчастного. Мне его жалко стало, и я за него вступился. Тогда, конечно, он всей своей яростью обрушился на меня… Руинелль уже не в силах был владеть собою и забылся до того, что схватил меня за воротник, обозвал презренным демократом, который заодно с падуанской чернью…
– Да ведь это так и есть, милый мой Георг! – воскликнул кондитер, услышав слово «демократ», против чар которого он никогда устоять не мог. – Ты ведь и есть демократ. Разве твое честное сердце не предано беззаветно интересам угнетенного народа?..
– Чем хладнокровнее я оправдывался, тем больше он неистовствовал, – продолжал Енач. – Наконец он заявил, что спор наш может быть решен только оружием… «Пойдемте, – говорит, – за ближайшие ворота…» Я убеждал его подождать хотя бы до следующего дня и не вынуждать меня поднять оружие на своего начальника. Но он отвечал мне бранью и кричал, что если я не приму его вызова, то будет считать это просто трусостью с моей стороны… Чтобы положить конец этим оскорбительным приставаниям, я очень неохотно, правда, пошел за ним на городской вал за Святой Юстиной. У нас была пышная свита… При поединке присутствовали даже начальник города со своими сбирами, все очень храбрые люди, которые, со своей стороны, однако, никакой попытки не сделали, чтобы мирным путем разрешить наш спор. Несчастный дрался со слепой яростью и через несколько минут отдал богу душу…
– Брр! – бросил Фауш, вздрогнув, хотя он предвидел конец этой повести. Затем он подошел к своей приходо-расходной книге, лежавшей на маленьком пульте между чернильницей и высоким пустым бокалом, и раскрыл книгу на странице с заголовком «Полковник Яков Руинелль». Она была покрыта сверху донизу бесчисленными рядами цифр. Он обмакнул перо в чернила и двумя штрихами перечеркнул страницу вдоль и поперек. Подле имени он поставил крестик и приписал: «Obiit diem supremum, ultimus suae gentis», – и число.
– Спи с миром, – сказал он. – Его долг ему прощен. Последнего в роду хоронят с гербом и шлемом. Я хороню вместе с Руинеллем и его счет, ведь никто его мне не заплатит…
– И вот за эту историю мне придется теперь расплачиваться – со вздохом проговорил Енач.
– Не лучше ли бежать? – спросил Фауш.
– Нет, я не уеду из Венеции, никакие силы земные не оторвут меня теперь от герцога Рогана, – горячо воскликнул Енач, – именно теперь, когда может опять вспыхнуть борьба за освобождение моей родины!..
– Имейте в виду, Енач, – сказал Фауш, хитро поглядывая на него и приставив указательный палец к кончику своего носа, – что наместник не напрасно отправил вас в Далмацию. Его цель держать вас как можно дальше от герцога… Он чует, что вы своей прямотой завоевали доверие благородного герцога и что в Граубюндене вы, конечно, будете его правой рукой. А этот изнеженный венецианец ненавидит вас за ваши демократические выступления, которыми вы прославились еще раньше, и, конечно, считает вас опасным человеком…
– Все равно, какие бы я препятствия ни встречал на моем пути, судьба моя всегда будет нераздельна с судьбой моей родины, а она сейчас в руках герцога! – воскликнул Енач. – Впрочем, – добавил он с горькой улыбкой, – Гримани несколько ошибся в своих расчетах. Я уже несколько месяцев веду с ученым герцогом переписку о военном искусстве. Потому что я серьезно изучил это дело, за которое взялся когда-то в силу необходимости, и вряд ли кто лучше моего нарисует карту Граубюндена…
– Это все хорошо, – сказал Фауш, – но как вы представляете себе ближайшее будущее? По венецианским военным законам, вас надо казнить, так как дуэль с начальником карается здесь смертной казнью…
