– Я дочь Помпеуса Планта, Лукреция – ответила незнакомка на его немой вопрос. – Когда против отца моего начались в Граубюндене гонения, он поместил меня в монастырь в Монце, и там я позднее получила известие о его смерти. Разрешите мне рассказать вам, как это разбило мою жизнь и как я одинока с тех пор. Вернуться в Граубюнден я не могла, и теперь без вашего содействия не могу туда ехать. Страна моя находится под тяжким гнетом войны и внутренних неурядиц. Над ней тяготеет проклятие неотомщенного убийства; кровь моего отца взывает к небесам. В Милане, правда, живет мой дядя, опозоренный Рудольф Планта, до сегодняшнего дня деливший со мной хлеб изгнания, но… В монастырь в Монце я не могла поступить, потому что я бедная, и не решалась, потому что меня тянет домой, в мои родные горы. Позвольте мне умолчать о причине, заставившей меня покинуть дом моего дяди. Я – оторванная от дерева, гонимая потоком ветка и смогу пустить корни, лишь когда вернусь на родину и окунусь в крови справедливой мести. Дайте мне пропуск в Граубюнден, герцог! Я узнала, что ваше влияние на моей родине теперь уже огромно и в скором времени усилится благодаря вашему победоносному оружию. Я ничем против моей родины не согрешила и всегда оставалась чуждой помыслами и делом намерениям моего дяди и испанской партии. Я хочу получить обратно унаследованные мною поместья и восстановить честь моего отца. Для этого я только и живу еще…
Герцог внимательно выслушал прекрасную незнакомку, потом отечески ласково взял ее за руку и заговорил:
– Я понимаю всю тоску вашего одиночества и всей душой сочувствую вашему желанию вернуться на родину и посвятить свою жизнь памяти вашего отца. Но на ваши слова о мести я мог бы многое возразить. Если месть нужна – она свершится. Вся наша жизнь, жизнь всего человечества с самого ее начала – бесконечная цепь преступлений и наказаний. Но человек слишком близорук, для того чтобы угадать безошибочно вернейший путь возмездия, и, во всяком случае, лучше искупить зло жертвенной любовью, чем отвечать насилием на насилие и громоздить проклятие на проклятие. И только уж не женская рука должна во время разгара партийных страстей браться за обоюдоострое оружие личной мести. И мне тоже неоднократно угрожала гибель от злодейской руки, но если бы она поразила меня, то в мой смертный час я умолял бы жену и ребенка не осквернять себя ни мыслями о мщении, ни каким-либо актом мести. «Аз есмь – воздаяние», – сказал Спаситель.
Лукреция серьезно и несколько растерянно смотрела на герцога. Она не ждала от него порицания себе, и ее как будто даже изумила его христианская кротость.
Она собиралась с мыслями и хотела уже было ответить, как вдруг лицо ее исказилось, словно она увидела перед собою привидение. Ее большие и страшные глаза недвижно смотрели в одну точку между колоннами. По ступеням твердыми шагами и высоко подняв голову поднимался Георг Енач. Гордо и мужественно, как осужденный король к эшафоту, подошел он к застывшей от изумления девушке.
Молча поклонившись герцогу и герцогине, он остановил глаза на Лукреции, которой не видел много-много лет, и прерывающимся голосом заговорил:
– Твое законное желание свершится, Лукреция. Человек, убивший Планта, не ушел от твоей мести. Он пред тобой и ждет твоего приговора. Бери его жизнь. Она – твоя, дважды твоя. Я еще мальчиком отдал ее тебе. С тех пор как я вынужден был поднять руку на твоего отца, жизнь стала мне в тягость. Но я считал, что не вправе располагать ею, так как она принадлежит моему народу… Я жажду пожертвовать ею, и, быть может, не далее как завтра благородный герцог даст мне эту возможность… Подумай об этом, Лукреция Планта. Ты одна можешь решить, кто имеет большее право на мою кровь, Граубюнден или ты…
Слова Енача произвели на Лукрецию ошеломляющее впечатление. Человек, мщение которому она считала своей жизненной задачей, добровольно предлагал ей свою жизнь и с таким великодушием, которое такую же благородную душу должно было вызвать на подвиг прощения.
Такого поединка благородных чувств ждала, по крайней мере, герцогиня, которая из слов Енача и по впечатлению, произведенному ими на Лукрецию, догадалась, что этих двух людей связывает вместе прожитая юность и давняя любовь. Она ждала, что Лукреция обовьет обеими руками, которые она в невольном порыве протянула было к другу детства, шею Енача, и справедливая долголетняя ненависть к убийце ее отца растает в непобедимой любви к этому необыкновенному человеку.
Но Лукреция не оправдала ожидания герцогини. Ее поднятые руки бессильно опустились, и все ее тело затряслось от сдерживаемых рыданий. И вдруг глухой стон вырвался из ее груди. Она, казалось, совсем забыла о том, где находится, и неудержимым потоком полились страстные, скорбные слова:
