Вазеру очень чужды были мистические мудрствования Гримани. Они казались ему странными в устах такого холодного дипломата, каким всегда его считал. Но в конце концов ему удалось все-таки овладеть разговором, и он рассыпался в восторженных похвалах республике Сан-Марко, единственной в Италии, напоминающей своей государственной мудростью и образцовым правовым строем Древний Рим.
– А что касается россказней о самосуде и тайных ночных расправах, то я не из тех людей, которые верят бесконтрольно таким небылицам, – добавил он, чрезвычайно довольный таким естественным, как ему казалось, поворотом к страстно желанной цели, – и потому я могу без обиняков говорить с вами о странном происшествии, имевшем вчера место на Большом канале, жертвой которого стал друг мой Георг Енач, капитан венецианской службы. Ее светлость, герцогиня Роган, сообщившая мне об этом событии, склонна думать – так, по крайней мере, я понял из некоторых ее намеков, – что капитан Енач арестован и заключен в тюрьму за самовольную отлучку из Далмации. Но с таким предположением я при высокой культуре венецианского законодательства и великодушия его представителя, – он поклонился хозяину дома, – никоим образом согласиться не мог…
– О капитане Еначе у меня имеются самые точные сведения, – сказал Гримани, едва приметно усмехнувшись ловкости своего собеседника. – Он в тюрьме, да, но, дорогой мой, не за нарушение дисциплины, а по обвинению в убийстве.
– Боже праведный! У вас имеются доказательства? – спросил Вазер.
У него захватило дыхание от волнения. Он вскочил и возбужденно зашагал по комнате.
– Вы можете сами ознакомиться, если желаете, с обвинительными актами, – спокойно ответил Гримани и, позвав своего секретаря, приказал ему принести из его портфеля документы.
Через несколько минут в руках Вазера были два протокола о поединке между Еначем и Руинеллем за стенами Святой Юстины в Падуе. Он сел в нише окна, чтобы прочитать их.
Первый документ представлял собою показание Памфилио Дольче, в котором трогательно излагалось несчастье, обрушившееся на его маленького ученика, затем сцена у Петрокки, где необузданный полковник покрыл позором свою поседевшую в славных боях голову, а великодушный капитан, тронутый достоинством и скромностью Памфилио Дольче, гуманно и благородно заступился за него. При самой дуэли учитель не присутствовал. Суд, писал он в заключение, разрешил ему приложить к своему показанию очень важную рукопись. Он пользуется нежданно посланным ему судьбой случаем, писал он на заглавном листе (это было мастерское произведение каллиграфического искусства) и посылает светлейшему Гримани, высокому покровителю ученых и художников, плод долгого и упорного труда: трактат о бессмертном Тите Ливии, вернее, о проникших в его бесподобную латинскую речь характерных падуанских провинциализмах.
Вторая бумага, которую Вазер развернул, заключала в себе отчет начальника города о заключительной сцене столкновения между Еначем и Руинеллем.
Испуганный гражданин Падуи сообщил ему, что за стенами Святой Юстины должна произойти ожесточенная дуэль между двумя офицерами венецианской армии. Он тотчас же поспешил туда с несколькими отважными людьми, которых собрал по дороге, и издали еще заметил группу людей, готовившихся к поединку, и окружавших их любопытных зрителей. Он видел также, как один из двух офицеров дико метался и неистово размахивал руками, другой же с серьезной сдержанностью и достоинством пытался его успокоить. Несколько благоразумных падуанских граждан поддерживали его, увещевали и успокаивали противника.
Он, начальник города, с опасностью для жизни приблизился со своими спутниками к месту дуэли, с тем чтобы во имя республики заставить дуэлянтов опустить мечи. И в этот самый миг он увидел, как один из них послушно отступил назад, а другой, с пронзенной грудью, упал навзничь. По его мнению, он сам бросился на оружие, протянутое противником только для самообороны.
Вместе с тем начальник города, полагая, что с риском для жизни выполнил свой долг, льстил себя надеждой, что республика оценит его служебное рвение и наградит его по заслугам.
– Но на основании этих документов никоим образом нельзя создавать обвинение в убийстве… – сказал Вазер, подойдя к столу и с нескрываемым раздражением кладя бумаги на стол, причем трактат о Тите Ливии скатился на мраморный пол. – Они скорее говорят в пользу капитана, который, очевидно, вынужден был только защищать себя.
