Еще издали он заметил смятенно бежавших людей и едва пробрался теперь к подъезду ратуши. Та же толпа масок, которых он встретил раньше, когда спускался с лестницы с Амантией – их было человек тридцать, – быстро убегала теперь от здания ратуши. В свете факела перед Вазером мелькнула чудовищная медведица. Ему показалось, что шкура ее окровавлена и обвисает клочьями, и что на плечах ее лежала не то огромная кукла, не то мертвое тело.
Вазер вошел, наконец, в подъезд. С лестницы быстро спускались, несвязно о чем-то крича, растерянные, бледные люди.
Музыка наверху оборвалась.
Вазер увидел подле себя невысокого французского монаха, внимательно смотревшего на него из-под своего капюшона. Это не была маска. Монах откинул назад капюшон, с которого струилась вода, и Вазер узнал выразительное лицо и умные глаза отца Панкратия. Они крепко пожали друг другу руки.
– Пойдемте вместе наверх, бургомистр, – тихо и твердо сказал монах. – Я догадываюсь, что вы, как и я, беспокоитесь об Еначе. Что-то там случилось. Я хорошо разглядел человека, которого несли маски. Это был Рудольф Планта, мертвый или потерявший сознание. Этого не жалко, и во время Масленицы окровавленные головы не редкость. Но как бы нам все-таки пробраться наверх.
При этих словах он отстранил бургомистра в сторону и заслонил его собою, потому что в толпу ворвались, размахивая саблями, два пьяных офицера.
Монах умолчал о том, что еще больше он беспокоился о Лукреции. Он всего лишь час тому назад из-за ненастной погоды приехал в Кур. Причудливая тетка Лукреции графиня Траверс, к которой он пошел искать ее, уже спала, но от прислуги он узнал, что Лукреция Планта приехала около полудня, посидела немного с теткой, а затем ушла в отведенную ей комнату переодеваться и недавно только ушла куда-то, закутанная в длинный плащ. Ее сопровождал с факелом ее слуга, сын дворецкого в замке Ридберг. Куда она ушла, никто не знал.
Из сообщений прислуги в Ридберге о свите Рудольфа у Панкратия возникло подозрение, что Рудольф, которого он считал жалким трусом, нашел в Граубюндене товарищей посмелее его самого. Он боялся, что зависть знатных семейств, которых Георг Енач не пощадил в свое время, распаленная его последними успехами, могла толкнуть многих на злое кровавое дело. С этим должно было быть связано и исчезновение Лукреции. Зная ее, он не сомневался в том, что она как соумышленница или как спасительница Енача так или иначе замешана в дело мести. Несчастье грозило Еначу; он был уверен, что она там, где находится он, и он пошел искать ее в ратуше.
Это была Лукреция, эта строгая стройная женщина, которую заметил Вазер в смятенной толпе, и вслед за которой Енач, вспыхнув от радости, вошел в зал Фемиды.
– Здравствуй, Лукреция, – сказал Георг. – Благодарю тебя за то, что ты пришла на мой праздник. Ты, ты принесешь мне наконец радость. Весь мир для меня опустел, все почести и награды мне опротивели. Верни мне мою молодую чистую душу. Я давно потерял ее, она у тебя. Верни ее мне с твоим верным сердцем. Ты ведь сберегла ее в своем сердце.
Он обнял ее обеими руками и прижал к своей груди ее лицо, с которого упала маска.
– Берегись, Георг, берегись, – прошептала она, отстраняя его от себя и глядя на него с безмерной любовью и тревогой.
Он не понял ее.
– Знаю, знаю, – ответил он, – в Ридберге свадьбе не бывать. И не надо туда возвращаться. Ты останешься со мной. Мы сегодня же уедем в Давос. А теперь я хочу веселиться.
Музыканты в зале заиграли громкий бурный танец. Енач отстегнул саблю, бросил ее в кресло и крепче обнял Лукрецию. Глаза ее испуганно смотрели на дверь, перед которой толпились замаскированные люди. Она узнала, услышав резкий неприятный голос, Рудольфа.
В комнату вошел и с забавными поклонами остановился невысокий плотный причетник в черной рясе, с грифельной доской в одной руке, с куском мела в другой, и гнусавым голосом спросил:
– Какой псалом или стих прикажете сегодня петь перед проповедью, господин пастор из Шаранса?
Енач тотчас узнал круглую голову и короткие крепкие пальцы Лоренца Фауша.
– Э, ты слишком жирен для церковной крысы, – ответил он. – А стих какой петь… Вот какой стих мне спой:
Фауш весело пытливо посмотрел на них и быстро бочком выскользнул из зала, словно желая избавить их от своего присутствия. В большом танцевальном зале все громче играла музыка и бешенее кружились пары. Фауш не заметил, с какой тоской в глазах Лукреция пыталась удержать Енача подле себя.
Но было уже поздно. В зал Фемиды ворвалась шумная дикая толпа масок, и пробраться к выходу было невозможно. Енач, впрочем, и не думал об этом больше. Он был потрясен изумительной, словно озаренной внутренним разрушительным огнем красотой своей невесты и увел ее от толпы масок в глубь зала, в оконную нишу. Но, ведя за собою компанию, чудовищная медведица с граубюнденскими гербами на щите тяжело подошла к нему, протянула ему правую лапу и заревела:
