– Я не стану докучать вам в такой знаменательный для вас день, генерал, нашими скромными просьбами, – успокаивал его другой елейный голос – Я убежден, что со временем разногласие в наших мнениях исчезнет. Я твердо верю в это теперь, когда вы вновь вернулись в лоно святой церкви и из Савла превратились в Павла.
Дверь распахнулась, и Енач быстро вошел, широко раскрывая объятия навстречу старому другу.
– Вот еще человек, достигший своей цели, – сказал он с прежним веселым смехом. – Поздравляю, господин бургомистр!
– Я только что вступил в эту должность, и мне очень отрадно, что первое мое публичное выступление в новом моем звании состоится на твоем торжестве, на котором я буду присутствовать, как представитель от Цюриха. Да, Георг, ты свершил что-то неслыханное и достиг невозможного!
– Если бы ты знал, Генни, какой ценой, насилием над собой, какой ломкой своей души… Уже в последнюю минуту они хотели опять обмануть нас. И тогда я бросил последнюю карту – скверная карта, фи! Но я шел вперед не останавливаясь, для того чтобы лихорадка эта, чтобы муки всей моей жизни не оказались, по крайней мере, бесплодными. Теперь я у цели. И я хотел бы сказать «я устал», если бы мой бес, мой неугомон, сидящий во мне, не гнал бы меня опять куда-то, к новой неведомой цели.
– О каком нечистом средстве ты говоришь? Надеюсь, не об отречении от нашей веры?.. – тихо спросил Вазер.
– Именно об этом я и говорю! – с дерзким вызовом ответил Енач. – Переменил одну личину на другую.
– Ты изучал в Цюрихе богословие, – промолвил Вазер и закрыл лицо обеими руками.
Сквозь пальцы его закапали тяжелые слезы.
Енач хлопнул его рукой по плечу и крикнул:
– Ну, чего ты в самом деле разрюмился, как баба? Будто уж это так важно! У меня, друг, на совести и не такие вещи. – И, меняя тон, серьезно спросил: – Что вы знаете в Цюрихе о сражении при Рейнфельдене между войсками герцога Бернгарда и войсками императора? Я подробностей не знаю, но в Тузисе говорили, что герцог Роган ранен.
Вазер уклончиво ответил:
– Кажется, его состояние серьезнее, чем это казалось вначале…» – И замолк.
– Скажи мне правду, Генни, – настойчиво сказал Енач, – он умер?
И на лицо его легла серая тень.
В это мгновение к досаде Вазера, жаждавшего поговорить со своим другом и отвести с ним душу, загудели колокола, звавшие их в ратушу.
Енач взял со стола сверток бумаг, заключавший в себе спасение Граубюндена, поднял его перед лицом Вазера и произнес:
– Дорого заплачено!
После торжественного собрания в ратуше, на котором Енач вручил совету договор о мире, начались приготовления к блестящему празднику, который в тот же вечер давал в честь его город Кур.
Только началась Масленица, и жительницы Кура рады были случаю повеселиться. Минувшая зима никаких развлечений им не дала, и они скучали по обществу находчивых и общительных французских офицеров, в прежние годы каждую неделю приезжавших из прирейнской крепости в Кур. Отцы города охотно предоставили зал заседаний для танцев и веселых масок и все остальные комнаты по обе стороны зала для угощения.
Одна из боковых зал, где помещалась судебная палата, называлась залом Фемиды. В нескольких шагах от дверей вырезанная из дерева ярко расписанная статуя Фемиды восседала на фантастическом троне из оленьих рогов, опускавшемся с потолка на трех цепях. Плотный граубюнденец, стоя на высоком табурете, торопливо утыкал рога восковыми свечами, но язык его не отставал от его рук и работал так же быстро и неутомимо. Он бросал меткие забавные словца в группу молодых людей, в кружевных воротниках и шелковых чулках с пышно завязанными бантами. Компания была уже немного навеселе и громким смехом поощряла толстяка на дальнейшие шутки.
– Так это вы, дядюшка Фауш, – спросил, смеясь, один из слушателей – были гением-вдохновителем генерала Енача?.. Сознайтесь, вы же подсказали ему и этот план, достойный Макиавелли? Но отчего вы сами играли в нем такую скромную роль?
– Что следует натравить Испанию на Францию и Францию на Испанию, а там тихонько высвободить собственную голову из этой петли? – подхватил говорун. – Да и тут дело не обошлось без меня. Я намекал ему на это, когда мы встретились с ним в Венеции. Но сам я за такие дела браться не хотел, я предпочел остаться верным своему демократическому прошлому. Только скажу вам: самым великим для Граубюндена днем был тот день, когда я переправил французское посольство через границу.
И Фауш сделал повелительный жест правой рукой, в которой держал восковую свечу.
В это время к группе молодых людей подошел присутствовавший в торжественном собрании член совета и оживленно стал рассказывать, с каким достоинством Енач вручил бургомистру Майеру договор и какую красивую речь произнес цюрихский бургомистр, принесший от имени республики поздравления генералу Еначу.
– Генни Вазер! – воскликнул Фауш. – Тоже школьный товарищ. Вот увидите, господа, какую я с ним сегодня шутку сыграю, благо под маской все позволено.
Тем временем зажглись все огни, и зал стал наполняться.
