На пассажирской палубе он вновь принял степенный вид, спустился по трапу на пристань, спокойным шагом дошел до извозчиков, легко вскочил в пролетку и через минуту скрылся из виду.
На палубу вылезли два жандарма и человек в штатском. Один жандарм тащил громоздкий пакет. Другой, офицер, шел налегке.
Более утверждая, чем спрашивая, он бросил стоящему на посту:
– Ничего подозрительного?
– Так точно.
– Посторонних не было?
– Никак нет. Был англичанин, но они не задержались.
– Какой англичанин?
– Известно какой, выпяченный.
– А ты почем знаешь, что англичанин?
– Так они по-своему тарлы-марлы, не разберешь ничего. Да я английский отличаю.
– Документ предъявил?
– Никак нет.
– Так что же ты не задержал его?!
По взбешенному тону офицера жандарм понял: оплошал. Как медведь лапу, держал ладонь у козырька и всем своим видом выражал готовность пострадать и, если дозволят, исправиться.
– Куда он делся?
– Не могу знать, ваше благородие.
– Какой он из себя? Во что одет?
– Палка у него с набалдашником.
– С каким еще набалдашником?
– С серебряным.
– Сам ты набалдашник! Гриньков!
– Слушаю, ваше благородие!
– Отдай пак и – за мной. Живо! А ты, – офицер повернулся к прошляпившему: – Не спускай с них глаз. Понял?
– Так точно, понял!
Офицер с Гриньковым, придерживая сабли, потрусили рысцой к извозчикам, а жандарм остался на палубе караулить человека в штатском и громоздкий пакет.
Днем в губернской лифляндской прокуратуре задержанному в угольном бункере учинили допрос.
Арестованный отпирался недолго, и вечером того же дня в санкт-петербургское жандармское управление отправили секретное донесение, из коего следовало:
1. Судовой плотник Карл Ментцель, прусский подданный, получил в Лондоне от неизвестного лица пак, который должен был вручить в Риге человеку, имени которого он не знает. Слова «Жорж Лондон» должны были служить паролем. За доставку пака Ментцель получил в Лондоне один фунт стерлингов.
2. В означенном паке по вскрытии оказались книги и воззвания социально-революционного содержания.
3. Привезти книги, как объясняет сам Ментцель, попросил его месяц назад человек, который по всем приметам может быть только Константином Нагорным. Купеческий сын Константин Нагорный, арестованный в Риге, передан по требованию в санкт-петербургское жандармское управление в связи с тем, что Нагорный, он же Григорий Федершер, в перехваченных письмах известного государственного преступника Германа Лопатина значится под фамилией Хитрово.
4. Предполагается, что за паком приходил человек, говорящий на английском языке, носящий бороду и усы. При ходьбе у него замечается особое движение плеч и выпячивание живота. Человек имеет черную трость с серебряным набалдашником.
Ночью, запечатанный сургучом, под присмотром железнодорожного жандарма, конверт с донесением ехал в Петербург.
В вагоне по соседству сидел чопорный англичанин с кизиловой тростью.
На следующий день он сошел на перрон Варшавского вокзала.
– Фридрих, здравствуйте! – окликнула его молодая девушка.
– Здравствуйте, Фео.
– Багаж вы получите сегодня?
– Его уже получили.
Девушка нахмурилась.
У ворот старого дома возле Конюшенной площади их встретил дворник:
– Вам письмо, господин Норрис. А комнатки мы убрали. Как велели-с.
Англичанин взял письмо и оставил в руке дворника пятиалтынный.
Когда дверь за ними закрылась, девушка:
– Рассказывайте!
– Все сделано, дорогая Фео. Типография в Киеве работает. В Одессе и Харькове нашел всех. Они, в общем, были страшно растеряны. Боялись арестов. Но все отныне налажено. В Екатеринославе при надобности могут изготовить бомбы. Это вы учтите, госпожа террористка.
– Учту, – улыбнулась девушка.
– Налажена связь и в Москве. Адресов и фамилий я привез, глядите, сколько!
Показал стопку тоненьких листков.
– Вы их носите с собой?
– Пока не затвержу. Даже моя голова не может все сразу запомнить. Да вы не опасайтесь. Через два дня я все выучу и уничтожу.
– Завтра у Савиной – молодежь.
Норрис кивнул.
– А что с литературой?
Он рассказал о Риге.
– Хорошо, что вы увернулись. Не рискуйте напрасно.
– Ради вас постараюсь…
– Не шутите. Странный вы человек… Надо писать прокламацию.
– Сейчас?
– Да.
– О чем?
– О прокуроре Московской палаты.
– Ясно.
– Писать будете вы. Мне надо идти.
– Уходить вам сейчас нельзя.
– Почему?
– По двум причинам. Во-первых, я не знаю всех подробностей, а прокламация должна быть конкретной.
– Вы правы.
– Тогда приступим.
– А во-вторых?
– Во-вторых касается моей безопасности. Дворнику покажется странным, если вы так скоро выйдете от меня.
– Не понимаю.
– Он, милая Фео, привык, что у одиноких мужчин женщины задерживаются дольше.
– Какие глупости!
– Отнюдь не глупости. Вы же сами просили меня быть осторожным.
– Ну хорошо.
Он расстегнул сюртук, вытащил из лямок, пришитых к подкладке, револьвер.
– С ним, как с ребенком, ни встать ни сесть. Вы извините, я пойду умою лицо.
Когда вернулся, на листе бумаги были выведены первые слова:
«От Исполнительного комитета партии „Народная воля“.
Нынешний прокурор Московской судебной палаты Муравьев принадлежит к позорной плеяде тех юристов…»
