Охотно приводимое сравнение «антисемитизма» и «исламофобии» оставляет без внимания то, что антисемитизм зиждется на «истерических страхах, выдумках, проекциях и чувстве зависти», а «исламофобия» — нет, ибо террористические атаки, «убийства чести», бешенство Талибана, браки детей в Саудовской Аравии, побивание камнями неверных жён и повешение гомосексуалистов — всё это реальность{361}. Практикующееся насилие, как и необузданный, агрессивный тон, который уже закрепился в отношении критиков некоторых форм проявлений ислама, действуют угрожающе и уже скрытым образом повлияли на откровенность всего европейского климата выражения мнений.
В Германии целая армия уполномоченных по интеграции, исследователей ислама, социологов, политологов, представителей объединений и ещё масса наивных политиков интенсивно и не покладая рук работают над сглаживанием острых углов, самоуспокоением, самообманом и отрицанием проблем. Меня, например, упрекали в «расизме» после того, как в одном интервью я критически высказался по поводу недостаточной готовности многих мусульманских мигрантов к инкорпорированию в Германию. Воспользовавшись этой диффамацией, критики даже запустили кампанию по моему исключению из партии СДПГ, в которой я состою с 1973 г. Профессор психологии из Берлина Биргит Роммельшпахер притянула позиции исламских феминисток, таких, как Аяан Хирси Али, Сейран Атес[62] и Некла Келек, к национал-социализму, где «женщины обосновывали своё «расовое» превосходство введением равноправия мужчин и женщин», как она написала в taz (Tageszeitung){362}. Над установлением знака равенства между критикой ислама и «исламофобией = расизмом = антисемитизмом = национал-социализмом» работает в Германии множество мелких поджигателей, и кое-кто, у кого не хватает догадливости, помогает им в этом, с тем результатом, что теперь уже и мусульманские феминистки оказываются задвинутыми в угол правых и расистов.
Самый излюбленный приём — упрекать критиков ислама в недостатке либеральности. При этом упускается важное отличие: либерально быть против тех убеждений и уклада жизни, которые отличаются от твоих собственных. Но такая либеральность не может распространяться на тех, кто не хочет терпеть отличающиеся убеждения и уклад жизни. Айхам Сюрюджю, 18-летний убийца, который в феврале 2005 г. в Берлине по заданию своей правоверной турецко-курдской большой семьи застрелил свою сестру Хатун Сюрюджю, старше его на пять лет, потому что она жила иначе, был строго религиозен и представлял широко распространённое среди мусульман направление убеждений{363}. Разве это назвается «нетерпимостью» — выносить такого рода религии приговор осуждения, даже если она и не сразу ведёт к убийству? Многие голоса в немецких СМИ в любом случае готовы с воодушевлением упрекнуть критиков ислама, а заодно и большую часть немецких граждан в нетерпимости и ксенофобии, при этом теряя чутьё к рискам многочисленных форм ислама. Эти пороки обнажила и дискуссия, вызванная статьёй Биргит Роммельшпахер в taz{364}.
Опасающийся за свою жизнь датский график Курт Вестенгаард после волны насильственных актов, вызванной в исламском мире его карикатурами, имел трудности с тем, чтобы просто отпечатать свои карикатуры на пророка Мохаммеда в Европе. Он живёт под защитой полиции, и покушения на него продолжаются{365}. Особенно провоцирующе на исламских фанатиков подействовало то обстоятельство, что карикатуры ставят в прямую связь с насилием пророка Мохаммеда и исламскую веру. Против этой взаимосвязи протестовали и протестуют те, кто хочет табуировать размышления об этом. Притом что взаимосвязь между насилием и исламом совершенно очевидна с момента его возникновения: пророк Мохаммед непосредственно после своих откровений начал насильственно насаждать ислам, истребляя и изгоняя иноверцев. Христианство, в отличие от ислама, выдержало 350 лет преследований и подавления, прежде чем было признано императором Константином в качестве религии. Тысячу лет история ислама сопровождалась насильственным завоеванием христианских стран, лишь кратковременно прерываясь встречным движением крестовых походов, в военном отношении оставшихся в итоге безуспешными.
В принципе ислам по сей день имеет негативное отношение к западноевропейскому модерну. Экономическая и цивилизационная отсталость исламского мира с начала Нового времени была причиной нарциссической обиды в исламистских ведущих слоях, о чём писал В. С. Найпауль в своей книге «Исламское странствие»{366}. Отдалённость арабского мира от западноевропейской культуры показывает себя хотя бы в том, что с самого зарождения ислама и по сей день на арабский язык переведено меньше книг, чем за один год переводится в наши дни на испанский. То, что самые высокие в мире небоскрёбы, профинансированные нефтяными магнатами, стоят теперь не в Нью-Йорке, а в песках пустыни, может служить утешением лишь очень наивным душам. Вольфганг Гюнтер Лерх замечает по этому поводу:
