А вот сознание не исчезло, не потерялось, потому что боли не было, только неприятный привкус крови во рту, ощущение безмерной слабости и отчётливое понимание надвигающегося конца. Именно в этом заключался главный эффект старинной адигенской отравы: тридцать минут парализованный Кэмерон тоскливо ждал смерти, тридцать минут понимал, что всё кончено, а это самое "всё" никак не кончалось. Тридцать минут преступника безжалостно держали на пороге и лишь потом впустили в никуда.
— Ты всегда был мне другом…
— Нет, — неожиданно громко перебил девушку Тиурмачин. — Я никогда не был тебе другом. — Он выдержал короткую паузу, глядя Кире в глаза, и продолжил: — Наставником, советчиком, иногда защитником, иногда утешителем, но никогда — другом. Ты — почти дочь мне, как я могу быть тебе другом?
Ошарашенная девушка несколько раз хлопнула глазами, непроизвольно скопировав жест безмозглой куклы, и переспросила:
— Родители не могут быть друзьями?
— Умные — не могут и не должны.
— Почему?
— Потому что чувства родителей гораздо выше. — Старик погладил сидящую рядом девушку по волосам. — Намного выше.
Они расположились в кабинете Тиурмачина, на длинном кожаном диване, стоящем у дальней стены, и действительно напоминали отца и дочь. Или внучку с дедом. Тёплые голоса, мягкие жесты, доверительная атмосфера… Но без всяких слов было понятно, что настроение у "внучки с дедом" плохое.
— Что же мне делать, дядя Гектор? — тихо спросила Кира.
— Разобраться в себе, — предложил Тиурмачин. — И понять в конце концов, что ты потеряла не друга, а любимого, и эту потерю тебе никто не возместит.
— Доводилось?
Неожиданный вопрос на мгновение сбил маршала с толку. Он едва заметно вздрогнул и выдал очень странную, неуклюжую улыбочку, рассеянную и беззащитную. Так мог улыбнуться человек "не от мира сего": учёный, или писатель, или молодой священник, но на лице старого маршала эта улыбочка показалась маской. Мёртвой, неестественной маской.
— Я никого и никогда не любил, — тихо произнёс Тиурмачин. — Это плата за то, чего я добился.
— Извини, — прошептала девушка.
Однако старик, как выяснилось, не закончил.
— Но для тебя я сделал исключение, Кира, тебе досталось всё, на что способны остатки моей души. Всё тепло, которое я не растерял.
— Почему?
— Потому что я никогда и никого не любил, — мягко объяснил маршал. — Я женился по расчёту и предпочитал жене общество любовниц. Моим сыновьям предстоит множество сражений, поэтому я сознательно сделал их жёсткими, лишив их своей любви. Я был колючим, злым, свято верил, что поступаю правильно, но… Но двадцать с лишним лет назад понял, что нельзя прожить всю жизнь и никого не любить. Это неправильно. Двадцать с лишним лет назад Винчер показал мне тебя: спящую на руках кормилицы маленькую девочку, и я изменился.
— Я чувствовала твою любовь, — тихо сказала Кира. — И я люблю тебя.
— Вот и славно. — Тиурмачин вздохнул. — Не хочешь поехать со мной на Эрси?
— Не могу бросить отца. — Девушка отстранилась и машинально пригладила волосы, которые только что ласкала рука старика. — Здесь будет мясорубка?
— В Сенате Герметикона идут ожесточённые споры по Кардонии, адигены настаивают на введении миротворцев, но могут не успеть, — рассказал маршал. — Если приотцы прорвут "линию Даркадо", они дойдут до Унигарта за несколько часов, и тогда да, здесь будет мясорубка.
А ведь начиналась война с громких побед. Все улыбались и все были живы… Усилием воли Кира заставила себя не думать о Драмаре. Вздохнула и осведомилась:
— Миротворцев нет, потому что галаниты вставляют палки в колеса?
— Миротворцев нет, потому что адигены выдвигают Винчеру свои условия, — честно ответил Тиурмачин. — Мы проигрываем, и адигены хотят большой кусок пирога.
— То есть Кардония достанется не Компании, а корпорациям Ожерелья, — подвела грустный итог девушка. — В чём разница? Для чего погибло столько людей?
— Разница в том, — жёстко произнёс маршал, — что твой отец попытался остаться свободным. У него не получилось, но он попытался. И никто не смеет его обвинять.
— Я не обвиняю, — смутилась Кира.
— Я знаю, — кивнул старик и выразительно посмотрел на часы.
Разговор закончился. Они поднялись с дивана, Тиурмачин поцеловал девушку в щёку и проводил до дверей.
— Всё будет хорошо.
— В это нужно верить?
— В это всегда нужно верить.
Возникший в проёме адъютант галантно посторонился, но не удержался, "изнасиловал" девушку взглядом. Как, впрочем, и все остальные военные, встретившиеся ей по пути к маршальскому кабинету. Кира заявилась в штаб Эрсийского корпуса в ярко-красном платье, выгодно подчеркивающем её прекрасную фигуру. Платье, мягко говоря, не соответствовало обстоятельствам, но в последнее время девушке нравилась дерзкая, броская одежда, резко контрастирующая с царящим в душе мраком. Контрастирующая, но не разгоняющая.
— До свидания, дядя Гектор.
— До свидания, Кира.
Адъютант же, убедившись, что девушка покинула приёмную, вошёл в кабинет, закрыл за собой дверь и мгновенно услышал резкое:
— Узнал подробности?
— Допрос поваров и кухонного персонала ничего не дал…
