— Трудно ли было в Шпееве? — повторил вопрос Бааламестре. На секунду притворно задумался, изображая, что размышляет над ответом, после чего рассмеялся и весело сообщил: — Не настолько трудно, как можно было ожидать.
Учитывая, что Каронимо пришлось общаться с заправилами менсалийского преступного мира, собаку — и не только её! — съевшими на обманах и подлости, Гатов позволил себе усомниться:
— Врёшь! — И сделал глоток бедовки.
Ответом стал громкий хохот.
Удачное завершение опаснейшей поездки в сферопорт отмечали крепким: сидя у костра, пустили по кругу бутылку настоящей ушерской "ягодницы", которую Бааламестре привёз из Шпеева. Пили из горлышка, поскольку забыли в мастерской кружки, а сбегать поленились, и без закуски — по той же самой причине.
— Там же э-э… сплошные бандиты, — поддакнул Мерса. Принял у Павла бутылку и приложился к ней, помешкав всего секунду. Никогда, ни разу в жизни, до Менсалы, алхимику не доводилось пить бедовку из горлышка. Впрочем, он и употреблял-то её не часто, предпочитая вино. Однако в последнее время консервативные манеры Андреаса дали настолько серьёзную трещину, что её вполне можно было назвать пробоиной, и оставалось лишь надеяться, что они вернутся. Например, когда алхимик оставит общество людей с академическим образованием и возвратится к цепарям.
— Не бандиты, а самодовольные хлыщи, чтоб меня пинком через колено, — поправил друга Каронимо. — Они отупели от собственного могущества, совершенно потеряли гибкость, и обмануть их оказалось проще, чем бахорца.
— Я э-э… между прочим, бахорец, — чуть обиженно напомнил Мерса.
— После знакомства с тобой я стал по-новому смотреть на эту поговорку.
Алхимик задумался.
На фоне ярких друзей, привлекающих и внешностью, и поведением, Андреас Оливер Мерса выглядел даже не "серой мышью", а "серой невидимкой", делаясь совершенно незаметным, просто шагнув в сторону. Благодаря живости характера Оливер Андреас Мерса получал от окружающих больше внимания, однако ему приходилось прикладывать гигантские усилия для преодоления прирождённой невзрачности.
Худой и очень невысокий алхимик — из-за хилого сложения он казался ниже, чем был на самом деле, — имел почти треугольное, сужающееся к подбородку лицо, пересечённое сверху вниз горным хребтом здоровенного носа. Слева и справа от преграды лепились бусинки серых глаз, защищённые от мира линзами круглых очков, но взирающие на него, как правило, с печалью. Строгий чёрный костюм — в обычное время Мерса одевался с шиком владельца похоронного бюро — не пережил аварийной посадки паровинга, поэтому на Менсале алхимик вынужденно щеголял в грубых штанах, крепких цепарских башмаках и простецком тельнике некогда белого цвета, поверх которого надевал куртку, рубашку или рабочий халат.
Дешёвое облачение и погрубевшие манеры здорово изменили Андреаса, и теперь вряд ли кто-нибудь узнал бы в нём самого аккуратного студента Гинденбергского университета Герметикона, получившего докторскую степень из рук знаменитого магистра Озборна.
— Обойдёмся без национализма, — предложил Гатов. — На Бахоре, между прочим, такие ловчилы водятся, что тебе, Каронимо, и не снилось.
— Да я разве спорю? — Бааламестре потрепал Мерса по плечу: — Я хотел сказать, что поговорка, как выяснилось, лживая.
— Пожалуюсь Олли, — заявил Андреас, не сумев определить искренность толстяка. — Пусть э-э… он разбирается.
Павел хмыкнул — он знал, что любое недопонимание между Олли и Бааламестре заканчивается дружеской попойкой, — и осведомился:
