А тем временем в Вятском посаде обряжали невесту. Свахи расчёсывали ей косу, а после
Подружья и дружки следили за дорогой. И как только показался на дороге возок, стали на большом столе выставлять гостинцы невесте. На блюдо клали нарезанный хлеб, а на малых тарелках сыр, а сверх того хлеба и сыра укладывали богатые ширинки (платки, полотенца), расшитые серебром да золотом, а на тех ширинках — подарки всякие были положены: материи и деньги.
Когда в двери показался Гермоген, Анастасия не соблюла невестиного обычая, не поклонилась гостям малым поклоном, а кинулась навстречу отцу, упала на грудь и заплакала. Наступило некоторое смятение. Но тут вошли монахи, поставили на стол отцовские подарки — коробья с полотнищами разными да шалями, особо деньги и шкатулка с богатым перстнем для жениха и яхонтовыми серёжками для дочери. Тут они оба — жених и невеста — поклонились отцу и владыке низким поклоном. Он же благословил их иконой, которую привёз с собой. Это был Спас в золотом окладе, украшенный дорогими камнями. Икона была подарена ему святым Варсонофием, и Гермоген не вдруг решил с ней расстаться, дорожа памятью высокочтимого им архимандрита, своего наставника и покровителя. Но накануне ему приснился сон, будто дочь его находится в яме, а сверху проникает свет, и будто свет идёт от его иконы, и дочь видит икону и молится перед ней. И вдруг неведомая сила подымает её из ямы к свету.
Гермоген проснулся в смятении и понял этот сон, как волю неба: он должен благословить дочь иконой и оставить эту икону у неё.
Понемногу просторная клеть наполнилась людьми, и всяк принёс подарки. Вятские посады издавна славились раскрашенными изделиями из глины (и на многие века останется знаменитой вятская игрушка). То был древний промысел, видимо ещё с языческих времён, судя по изготовлению всякого рода божков, чудищ. Тут были и леший, и чёртики, и русалки. Были и матроны в киках (предшественницы матрёшек).
И все клали свои подарки на большой стол.
После венчания в церкви и праздничного застолья началось настоящее веселье. Во дворе уже играли в бубны, свирели, свистульки. И в лад музыке вперёд выскакивали певцы и плясуны. Предпочтение отдавалось частушке. Её легче было спеть, ей весело смеялись.
Певцу поднесли чару — знак признания, и он начал петь припевку за припевкой:
И следом без передышки другую, третью:
Гермоген стоял на крылечке вместе с дочерью, и оба весело смеялись. И в эту минуту они были так похожи друг на друга, что сватья, глядя на них, сказала:
— Ну, ты, Настасья, крошечки отцовской подобрала... Счастливая будешь.
И в самом деле, у дочери те же, что у отца, полные губы и густые чёрные брови, большие, широко поставленные глаза. И росту высокого, и такая же горделивая стать.
Но что это такое? Сначала подумали, что во двор силой, самоволом открыв ворота, вошла толпа скоморохов. В вятских местах скоморохи не в диковинку. Раскрашенные, в истрёпанном, но благородном платье, они ходили толпами и по двое-трое. Но эти больше походили на разбойников, чем на скоморохов. Движения резкие, чуть отрывистые. Среди них выделялся высокий пожилой чёрный мужик с седыми кудрями и с проседью в густой бороде. Он не был раскрашен. На нём был богатый кафтан, рука на перевязи. Глядел сумрачно. Остальные сбивались ближе к нему и смотрели, словно ожидая его приказаний. Он только брови сдвинул, как на середину двора вошли скоморохи и развернули бумажные свитки, прикреплённые к шестам. Все невольно стали вглядываться, что изображено на этих свитках. Главный скоморох начал свою роль:
— Вот извольте видеть, люд Божий, покрытый рогожей... За один грош покажу вам что хошь... Вот Москва горит... Слышали, чай, про пожар московский, про то, как всё выгорело... Что осталось — всё наше: два двора, три кола, пять ворот да погорельцам отворот...
Скоморох подошёл ко второму свитку:
