Кальдер стал поочередно кивать всем, стоящим у круга, как будто каждый – из числа его закадычных друзей. Кивнул и Беку. В прошлый раз эта улыбка была полна гордыни и насмешки, но видно, что-то с той поры произошло. Если Кальдер сейчас и посмеивался, то только над собой.
Бек в ответ тоже мрачно кивнул. Он знал, что такое глядеть в лицо смерти, и улыбаться при этом значило иметь кость. Да еще какую.
Кальдер был так напуган, что голова кружилась, и лица вокруг сливались в мутное пятно. Тем не менее встретить Великого Уравнителя он рассчитывал как его отец, как брат. С гордостью. Он прикрывался ухмылкой как щитом, кивая мелькающим, смазанным до неузнаваемости лицам так, будто они пришли к нему на свадьбу, а не на похороны.
Неудержимо тянуло говорить. Заполнять время околесицей. Все что угодно, чтобы гнать от себя мысли. Кальдер ухватил за руку Ричи, который не успел убрать ее за видавший виды щит.
– Ты пришел!
Старик избегал встречаться с ним взглядом.
– Меньшее, что я мог сделать.
– А по мне, так самое большее. Скажи Сефф… в общем передай ей, что я прошу прощения.
– Передам.
– И взбодрись давай. Это же не похороны, – он шутливо ткнул старика в ребра, – пока.
По толпе прокатилась волна смешков, отчего у принца почти прошло желание опростаться в штаны. Среди них был и мягкий смех откуда-то сверху. Кальдер поднял голову. О-па: Стук Врасплох. И как пить дать, на его стороне.
– Никак, держишь щит за меня?
Великан похлопал по крохотному деревянному кружку дубинкой-пальцем.
– А то.
– В чем же твой интерес?
– В столкновении мстительной стали и крови, орошающей жаждущую землю. В реве победителя и воплях гибнущего под ударами. Что может интересовать меня больше, чем зрелище, как люди отдают и берут все; как жизнь и смерть качаются на острие клинка?
Кальдер сглотнул.
– А почему на моей стороне?
– А тут места больше.
– А-а.
Вон оно что. Всего-то удобный пятачок, чтобы лицезреть его, Кальдера, умерщвление.
– Ну а ты? – спросил он у Бледноснега. – Ты здесь тоже из-за места?
– Я здесь ради тебя, ради Скейла и вашего отца.
– И я, – подал голос Ганзул Белоглазый.
После ненависти, которая на него обрушилась, эта малая толика верности была как глоток свежего воздуха.
– Мне… Слова эти в самое сердце, – сипло выдавил он.
Печальнее всего, что это правда. Он ткнул кулаком щит Белоглазого, пожал плечо Бледноснегу.
– В самое что ни на есть.
Однако время для объятий и повлажневших глаз стремительно уходило. По толпе пошел вначале шум, потом движение, держатели щитов раздались в стороны. Через прореху легкой, непринужденной походкой игрока, загодя сорвавшего главный куш, вошел протектор Севера, за которым реял черный штандарт, будто тень смерти. Он разделся до кожаного жилета, оставив незащищенными плечи и жилистые, в буграх шрамов руки. А на шее болталась цепь Кальдерова отца с подмигивающим алмазом.
Захлопали руки, загремели щиты, металл зазвенел о металл – все старались хоть мельком удостоиться одобрительного взгляда человека, давшего Союзу от ворот поворот. Радовались даже на Кальдеровом краю круга, и их едва ли можно винить, ведь им придется где-то кормиться после того, как Доу настругает его, горе-принца, плачущими ломтями.
– Так ты все же уцелел? – делано удивился Доу. – А то я беспокоился, как бы мой пес за ночь тебя не загрыз.
И он мотнул головой в сторону Хлада. Хохота было намного больше, чем заслуживала шутка, однако покрытое шрамами лицо Хлада осталось непроницаемым, как маска. Доу с волчьей улыбкой оглядел Героев, макушки которых в пятнах лишайника торчали над толпой, и раскрыл руки с растопыренными пальцами.
– Похоже, у нас тут круг как на заказ? Вот это площадка так площадка!
– Эйе, – откликнулся Кальдер.
Вот, пожалуй, и вся бравада, которую он мог себе позволить.
– Обычно такие схватки проходят по заведенному ритуалу. – Доу тер один палец о другой. – Излагается достойная поединка причина, перечисляются титулы и родословная именитых поединщиков и так далее, но эту часть мы, наверно, опустим. Суть нам и без того ясна. А что у тебя нет родословной, это и так всем известно.
Снова смех, и Доу опять растопырил руки.
– А если я сейчас начну перечислять имена всех, кого я положил в грязь, то мы так никогда и не начнем!
Дружный раскат смеха и хлопанье по бедрам – эдакое мужское одобрение. Похоже, Доу выдавал себя не только за лучшего бойца, но и за лучшего острослова, играя при этом на чужом поле. И вообще победители всегда срывают больше хохота, а у Кальдера с шутками что-то не ладилось, как отшибло. Может, потому, что мертвым не до смеха. Поэтому он просто стоял, пока толпа более-менее не утихла и не стало снова слышно дуновение ветра над грязью, хлопанье черного штандарта, птичий щебет на верхушке камня.
Доу вздохнул.
– К сожалению, я вынужден был послать в Карлеон за твоей женой. Она же была за тебя заложницей, разве нет?
– Оставь ее в покое, мерзавец! – гаркнул Кальдер, давясь гневом. – Она ни к чему не причастна!
