– Давайте уже.
Фладд завел их в проход. К частоколу изнутри были прислонены выбитые ворота. Рядом лежал большущий ствол дерева с отсеченными до удобной длины сучьями, чтобы сподручнее держать. Тяжелый заточенный конец окован грубым черным железом в свежих зазубринах.
– Видал? – прошептал Кольвинг. – Это же таран.
– Да видал, – отозвался Рефт.
Город выглядел и вел себя странно. Настороженно, беспокойно. Одни дома были наглухо заперты, у других, темных и безжизненных, окна и двери нараспашку. Угрожающего вида бородачи пускали фляжку по кругу. В проулке боязливо жались какие-то ребятишки, их глаза тревожно блеснули в свете факела. Отовсюду то и дело доносились непонятные звуки – какое-то побрякивание, поскрипывание, шуршанье. Иногда глухой стук и возгласы, резкие вскрики. Между строениями голодной рысцой шныряли стайки людей с факелами и клинками в руках.
– Что происходит? – поеживаясь, спросил Стоддер.
– Мародерствуют помаленьку.
– Но… это же наш город?
Фладд пожал плечами.
– Они за него сражались. Кто-то сложил здесь голову. Не уходить же с пустыми руками.
Под протекающим скатом крыши с бутылкой в руке сидел длинноусый карл, он что-то неразборчиво съязвил, когда они проходили мимо. В дверном проеме возле него лежал труп – наполовину внутри, наполовину на улице; затылок представлял собой жирно лоснящуюся массу. Непонятно, жил ли этот человек в доме или пытался в него вломиться. И даже мужчина это или женщина.
– Чего-то ты притих, – сказал Рефт.
Бек хотел в ответ сострить, но вырвалось лишь бессмысленное «эйе».
– Подождите-ка здесь, – сказал неожиданно Фладд.
И захромал к человеку в красном плаще, направляющему карлов туда и сюда. Неподалеку в закоулке сидели люди со связанными руками. На головы и плечи им уныло моросил дождь.
– Пленники, – сообразил Рефт.
– Как-то они не сильно отличаются от наших, – заметил Кольвинг.
– И вправду, – Рефт хмуро пригляделся. – Небось кто-то из парней Ищейки.
– Кроме вон того, – указал Бек. – Уж он-то точно от Союза.
Голова у пленного забинтована, одет в форму южан – один красный рукав разорван, рука под ним в царапинах, а на другом сохранился обшлаг с причудливой золотой тесьмой.
– Верно, – сказал вернувшийся Фладд. – Я схожу узнаю, что нам предстоит завтра, а вы пока следите за этими пленными. И смотрите, чтоб никто из вас – ни вы, ни они – к моему приходу не умудрился окочуриться!
Он заковылял вверх по улице.
– Больше делать нечего, как этих вот караулить, – проворчал Бек, к которому от вида этих висельников частично вернулась брезгливость.
– А ты думал, тебе что-нибудь посолидней поручат? – прохрипел один, с сумасшедшинкой в глазах.
Сквозь застарелые бурые пятна у него на перевязанном животе проступала свежая кровь. Кроме рук, ему связали еще и лодыжки.
– Щеголье хреново, еще и имен-то не заслужили!
– Да заткнись ты уже, Крестоног, – буркнул другой пленный, не поднимая глаз.
– Сам заткнись, дырка от задницы! – рявкнул Крестоног, да так злобно, будто вот-вот набросится. – Вечер-то, может, и за ними, но с утра здесь будет Союз. Солдат там больше, чем муравьев в муравейнике. А с ними Ищейка, а с Ищейкой знаешь кто?
Он осклабился, показав гнилые зубы, вытаращил глаза и выдал:
– Сам Девятипалый!
Беку кровь бросилась в лицо, сделалось душно. Девятипалый, Девять Смертей… Тот, кто убил отца. Убил на поединке отцовским же мечом, который вот он, в ножнах у пояса.
– Вранье! – пискнул Брейт, а у самого, видать, душа ушла в пятки, хотя при ребятах было оружие, а узники сидели связанные. – Черный Доу Девятипалого давно сразил, много лет назад!
Крестоног, все так же щерясь, не замедлил ответить:
– А вот мы завтра увидим, недоносок. Мы…
– Да плюнь ты на него, – сказал Брейту Бек.
– Ишь ты, плюнь! А самого-то как звать?
Бек подошел и пнул Крестонога прямо по ребрам.
– А вот так!
И припечатал еще раз так, что мерзавец аж согнулся и запал злости из него улетучился.
– Так меня звать! Так, драть твою лети! Расслышал, или повторить?
– Ничего, что отвлекаю?
– Чего? – рыкнул Бек, оборачиваясь со сжатыми кулаками.
За спиной стоял кто-то здоровенный, выше Бека чуть не на голову, на плечах меховая накидка в бисеринах дождя. А сбоку на лице жутчайшего вида шрамище. И вместо глаза – тусклая оловяшка.
– Сам Хлад, – завороженно шепнули снизу.
Бек тоже слышал эти истории. Все их слышали. Говорят, Хлад выполнял у Черного Доу поручения, слишком черные для него самого. А еще, что он сражался и у Черного колодца, и за Кумнур, и за Дунбрек, и в Высокогорье, рядом и с легендарным Руддой Тридуба, и с Ищейкой. И с Девятипалым. Говорят, он хаживал на юг за моря и обучился там колдовству. И что глаз у него из чистого серебра, и будто бы он по доброй воле обменял его у какой-то ведьмы на свой живой, и через него теперь может видеть, о чем человек думает.
– Я от Черного Доу.
– Эйе, – прошептал Бек; волосы у него встали дыбом.
– Надо одного из этих забрать. Офицера Союза.
– Вот этого, наверно.
Кольвинг ногой ткнул южанина с разорванным рукавом; тот лишь хрюкнул.
