Для объяснения он выбрал жаркий день в середине июля, заранее получил увольнительную у полкового командира. Он знал, что навсегда запомнит эту дату, когда лето поворачивает на осень, и его жизнь может повернуться к будущим счастливым переменам. Когда он подошел к воротам парка, Верочка ожидала его на скамейке, которую они в шутку называли «скамьей философских раздумий». Она любила полевые цветы и теперь перебирала их на коленях. Сразу обратилась к Долматову с вопросом.
– Вы умеете плести венки, Андрей Петрович?
– Нет, – признался он.
– Хорошо, я вам сама сплету. Вы думаете, мне пойдет венок? Я буду похожа на древнегреческую вакханку?
– Нисколько, – усмехнулся он.
– Почему?
Долматов хотел пояснить, что вакханки простоволосы, неблагородны. У них грубые пятки, а щеки красны от вина. И если уж сравнивать княжну с мифическими образами, из всех богинь она больше похожа на юную Диану, покровительницу луны, лесов и полей. Но рассуждения эти показались ему не слишком подходящими, и он промолчал.
Они пошли по аллее парка, Вера стала рассказывать о домашних делах. Утром на летней кухне варили малиновое варенье в медном тазу, мама 2 сама помогала кухарке, учила Веру снимать пенку и класть в сироп смородиновый лист. А еще из деревни принесли две корзины маслят, а сын кухарки поймал ужа и пугал им горничных.
Андрей почти не разбирал слов, только смотрел в ее милое улыбающееся лицо и думал: «Вот за тем поворотом я скажу ей. Нет, лучше у моста». Но они проходили поворот, и мост, и лестницу, а он все не решался заговорить.
На солнце нашла туча, послышался сухой раскат грома, на дорожку упали первые тяжелые капли дождя. Вера и не думала прятаться, даже напротив, подставила лицо теплым каплям и закружилась со своим букетом, смеясь и дразня Долматова. Но когда ливень шквалом обрушился на кроны деревьев, поручик протянул руку княжне и они вместе побежали к стоявшему на аллее раскидистому дубу.
«Сейчас откроюсь», – подумал Долматов, глядя, как в ее светлых волосах сверкают дождевые капли.
– Вы, наверное, думаете, Андрей Петрович, что я совсем глупая барышня, что у меня на уме только игрушки и развлечения, – обнимая рукой шершавый ствол, проговорила Вера. – А я уже читала все взрослые романы! Даже Мопассана, хотя мама́ почему-то его прячет от нас…
– Вера Александровна, – начал он. – Вера. Я должен сказать вам…
Она подняла лицо, губы ее дрожали, и Андрей испугался, что она сейчас рассмеется и убежит от него, не дослушав. Но княжна смотрела с беспокойным и радостным ожиданием.
– Что, Андрей Петрович?..
Он решился, полетел как с горы.
– Я знаю, что смешон, глуп… Что не должен надеяться. Но каждое утро я просыпаюсь с одной только радостной мыслью – о вас. Я думаю – как хорошо, что вы живете на свете! Как хорошо, что нам суждено было встретиться!
Княжна смотрела доверчиво и просто. Кажется, она и не думала смеяться.
Поручик замолчал. У него не хватало слов, чтобы передать огромную радость, нежность и волнение, которые он испытывал. Он наклонился ближе, и Вера потянулась к нему. Глаза ее сияли. «Неужели я сейчас поцелую ее?» – успел подумать Долматов, чувствуя, как быстро и горячо бьется сердце.
Но в эту секунду далеко, в казармах, зазвучал тревожный горн. Княжна обернулась, услышав приближающийся стук копыт и отдаленный возглас. По аллее скакал на своей каурой Ночке подпоручик Репнин. Размахивая фуражкой, Алеша что-то радостно кричал. Он вымок под дождем, но юное лицо его сияло восторгом.
– Свершилось! – провозгласил он, приближаясь. – Век спустя после разгрома Наполеона мы, русские, вновь примирим Европу и установим повсюду мир и благоденствие! О, как я мечтал об этом!
Лошадь гарцевала под ним, он едва удерживал поводья, не замечая, что помешал объяснению.
– Да что случилось, Алеша? – в тревоге воскликнула Вера.
– Война, кузина! Вильгельм послал нам вызов… Государь император объявил войну Германии! Поручик, вы слышали?! Война!
Сейчас только Долматов заметил, что кончился дождь, снова явилось солнце. Вера обернулась к нему, словно ждала, что он возразит Алеше, одним своим словом отменит войну и разлуку. Но поручик уже понимал, что на них надвигается будущее, которого никто не в силах отменить.
Андрей Куликов все так же стоял посреди русского кладбища, прошло не более минуты. Раньше никогда воображение не захватывало его так ярко, и он не мог понять, что за неведомая сила развернула перед ним эту широкую картину прошлого – бал, офицеры, княжна, объяснение в парке. Начало войны.
Чиж ушел вперед. Кажется, он продолжал свои рассказы, не замечая отсутствия слушателя.
