Вся атмосфера нашей жизни стала тяжела и скучна. Папа́ с утра до ночи пропадает в своем министерстве. Мама́ пытается внушить нам бодрость, но по вечерам тихонько плачет, запершись в своей комнате. Убили дядю Николая, ее младшего брата, который был инспектором Красного креста.
Наша Верочка еще в начале войны пошла на курсы медсестер. Теперь она все дни проводит в госпитале, который устроила в своем доме великая княгиня Елизавета Федоровна. Ротмистр Долматов, уже получивший два Георгиевских креста, все пишет ей, и она прилежно отвечает и шлет ему на фронт шоколад, яблочную пастилу и теплые носки. Ей все сочувствуют на словах, а в душе понимают, что и его скоро убьют. Ведь сотни тысяч офицеров уже поубивали, а ее жениха судьба и так хранит слишком долго. Барон фон Ливен умнее, он после ранения устроился при штабе и часто бывает в Петрограде. Заходит к нам, и я, признаюсь, рада его посещениям. Il accélère l’atmosphère lourde dans notre maison.[18]
На Рождество собирались в Финляндию, но тут случилось убийство Распутина, роспуск Государственной думы. Папа́ никак не мог ехать, и мы все остались дома, унылы и тревожны.
Как жаль мне прошлой жизни, жаль родного Санкт-Петербурга, который нынче перекрещен в казенный Петроград. Казалось бы, простая перемена названия, а как много значит. Как будто прежний город провалился в бездну, а всем его жителям пришлось переселиться в чужое и страшное место, где чуть не каждый день узнаешь о смерти знакомых, где в опере и на концерте видишь одних только стариков и женщин в траурных лентах. А как жаль нашего авто, который папа́ пожертвовал на нужды армии!
Господи, дай нам сил дождаться конца войны и сохранить рассудок в этом бреду.
Февраль 1917 года
Княжна Вера теперь почти совсем переселилась в госпиталь, перевезла необходимые вещи в свою комнатку под самой крышей. В жару в тесной спаленке было душно, в холод зябко, ранним утром на скат цинковой кровли с шумом крыльев и стуком коготков садились голуби. Но партии раненых все прибывали, и часто усталость была такая, что по вечерам княжна, едва успев раздеться, падала на постель и проваливалась в сон. Мама́ удивлялась, как быстро дочь привыкла ко «всем этим ужасам» и к простому труду, но Вере куда тяжелее казалась скучная однообразная жизнь дома, где тревога за Андрея и мысли о страданиях других солдат не покидали ее ни на минуту. В госпитале она заглушала эту вечно ноющую тоску работой, и сознание своей полезности давало ей силу, бодрость и надежду.
Но нынче она ночевала дома. Сослуживец Долматова с оказией ехал через Петроград и передал ей письмо. Сидя у окна, Вера снова и снова перечитывала летящие по бумаге строки. На это время она будто переносилась за тысячи километров, слышала, как вдалеке привычно погромыхивают артиллерийские орудия, видела, как, увязая в грязи, проходят подводы с ранеными. Как солдаты несут на кухню дрова или ведут в штабную палатку пленного. Долматов писал:
