Мишель, как всегда невозмутимый, стоял у окна с сигаретой. Лев Эммануилович угощал компанию очередным рассказом о своих мифических родственниках.
– В нашей семье было несколько знаменитостей. Например, мой двоюродный брат бросился с Эйфелевой башни. О нем говорил весь Париж…
– Андрей, вы любите чай с ромашкой? – заботливо спросила Езерская. Куликов кивнул, отводя глаза.
Булочки, варенье, чашки из сервиза с золотым ободком – все это так напоминало детство, каникулы у бабушки. Что, если бы его бабулю или мать вот так же обманул какой-нибудь «молодой и простодушный» советчик?
Но Мишель выразительно посмотрел на Андрея: «начинай», и Куликов раскрыл папку с документами.
– Елизавета Ивановна, вот… я подготовил экспертное заключение.
Чиж шумно отхлебывал чай, с аппетитом уминая второй кусок пирога. «Его-то не мучит совесть, – подумал Андрей. – Хотя, он и не готовил липовых заключений».
Езерская внимательно изучила бумаги, подняла глаза. Андрей уже не мог выносить ее всегдашней сдержанной улыбки.
– Ну что ж, триста тысяч – большие деньги…
Мишель поднялся, открыл свой портфель.
– Предлагаю не откладывать с подписанием договора.
Тут же на столе рядом с булочками явился договор на продажу машины и толстенькая пачка купюр, которые Мишель положил сверху.
– Здесь аванс, ваши тридцать процентов…
Езерская смотрела на Андрея, словно чего-то ждала от него – слова, поступка. Чиж невозмутимо поглощал пирог.
– Да, деньги мне очень нужны, – княгиня повернулась к Мишелю Теренсу. – Дом сильно пострадал, но что-то еще можно спасти…
Чиж пояснил:
– Княгиня занялась восстановлением родовой усадьбы, так сказать, дворянского гнезда. Тургенев, знаете ли, Бунин – все это описано у классиков. Дядя моей жены тоже был писателем…
Езерская с улыбкой покачала головой.
– Лев Эммануилович смеется над моей затеей – на это нужны миллионы!
Мишель придвинул к ней договор, достал из кармана авторучку с золотым пером.
– Елизавета Ивановна, подписывайте – и деньги ваши.
Езерская взяла авторучку и готовилась прикоснуться к бумаге.
В душе Андрея разворачивалась мучительная борьба. Он видел перед собой лицо княжны Веры. В ее взгляде читалась печальная укоризна. Черты ее стали таять в воздухе, и Андрей понял, что она готова исчезнуть из его снов и реальности навсегда.
– Не подписывайте! – воскликнул Андрей Куликов и, выхватив договор, порвал его раньше, чем Мишель успел что-то сделать.
– Что это за выходка? Что вы себе позволяете?! – опомнился коммерсант.
Андрей бросил смятый договор на стол.
– Елизавета Ивановна, я вас обманул – простите, если можете. Ваша машина стоит больше трехсот тысяч. Намного больше. Вы можете продать ее с аукциона… за два, три миллиона. Это очень редкий и очень ценный автомобиль. Коллекционеры охотятся за ним по всему свету.
Езерская улыбалась растерянно, Чиж внимательно смотрел на Куликова из-под очков. Андрей снял со спинки стула свой рюкзак и направился к двери. Мишель преградил ему дорогу; серо-зеленые глаза горели бешенством. Он прошипел:
– Ты еще пожалеешь об этом, щенок!
И тут же обратился ко Льву Эммануиловичу.
– Выйдем-ка, поговорим?
Чиж, исполненный достоинства, поднялся во весь свой небольшой рост. Чашка дрожала в его руке, но голос прозвучал весьма твердо.
– Я еще не допил свой чай.
Князя Чернышева отпевали в храме Воскресения на Смоленском кладбище. Провожающих было немного, и речи на могиле, и разговоры вокруг шли не столько о покойном, сколько о положении на фронтах, о голодных бунтах, поджогах, неясной будущности. Генералы при звездах и дамы в душистых мехах распрощались у ворот, расселись по экипажам. Ехали по вымершим проспектам, усыпанным обрывками листовок и объявлений нового правительства. Полоскались на промозглом ветру красные полотнища, агитировали за Интернационал, за избирательные права для женщин. Пробегали бродячие псы, скакал к Таврическому взвод казаков. Лежал на мостовой мертвец, едва прикрытый рогожей, с торчащими вверх босыми ступнями. Тело караулил жандарм.
Дамы закрывали лица платками, генералы кивали седыми бородками: «Последние времена».
От Чернышевых Долматов с фон Ливеном вышли уже в десятом часу. Барон позвал ехать в Удельную, где всю войну не закрывалась ресторация с цыганами. Там подавали в чайниках запрещенную сухим законом водку, варили ханжу с опием. Долматов подумал и согласился – не хотелось сейчас возвращаться в офицерскую гостиницу, быть одному со своими мрачными мыслями.
По дороге Ливен рассказывал о нравах молодых штабных офицеров, которые нынче с коньяка все перешли на кокаин и морфий, а в содержанки берут теперь не толстых немок и расчетливых француженок, а дворянских дочек, измученных голодом чистеньких гимназисток.
– Библейские времена, Долматов. Иной раз думаешь, где там Саваоф, что ж он медлит?
– Я не узнаю Петербурга, – признался Долматов. – Как все разрушено, искалечено. Витрины забиты досками. Словно попал в другой город.
