Обосновались в Париже, где Терещенко заблаговременно, еще перед войной, выстроил комфортабельный дом, оснащенный лифтами, электрической вентиляцией, телефонной связью. Квартиры, выходящие окнами на бульвар, сдавались жильцам. Богато обставленные апартаменты, занимавшие три этажа и смотревшие во внутренний дворик, стали для княжны Ирины золотой клеткой. Здесь она бродила из комнаты в комнату, безучастная ко всему, будто омертвевшая. Только привычка заставляла ее каждое утро подниматься с постели, причесываться, одеваться. По привычке она пила кофе, обедала, отвечала на вопросы Михаила Ивановича, всегда одинаковые. Механически выполняла обязанности хозяйки – заказывала блюда к обеду и ужину, принимала нечастых гостей. Она почти не видела Парижа, лишь изредка соглашалась прокатиться в экипаже по Булонскому лесу. И всякий раз ей хотелось скорее возвратиться домой, закрыться в своей комнате и обхватить руками голову, спрашивая себя: «Неужели это и есть моя жизнь?»
Михаил Иванович, по-своему неглупый человек, смотрел на ее затворничество с пониманием. Своим французским компаньонам он потихоньку объяснял, что жена его перенесла тяжелые утраты, и уповал на время, которое залечит раны. Впрочем, он и сам сделался скрытен, беспокоен и подвержен мрачным состояниям, хотя старался не показывать этого на людях. Он теперь много ездил по коммерческим делам, не оставляя занятий политикой. В Лондоне на паях с Милюковым издавал журнал на английском языке «The New Russia». В Берлин отсылал статьи и деньги для эмигрантской газеты «Руль». Ходил на встречи эмигрантских кружков – всех этих освободительных комитетов, союзов, обществ, где бесконечно обсуждались способы спасения России, один фантастичнее другого.
Ирина раз или два посещала с ним эти встречи. Слушая желчные речи бывших членов Государственной думы, участников Выборгского воззвания, кадетов, эсэров, учредителей Партии народной свободы, она все отчетливей понимала, что должна похоронить свои надежды на возвращение домой. Она видела то, чего не могли постичь эти ораторы, исполненные внешней значительности. То, чем они продолжали жить в эмиграции, давно уже кануло в невозвратное прошлое.
В ноябре 1920 года Врангель дал приказ своим частям погрузиться на корабли и покинуть Крым. Русские газеты перепечатали речь, которую командующий произнес на Графской пристани в Севастополе.
Терещенко заявил, что предвидел это, и начал втайне налаживать связи с новым советским правительством. «В конце концов, там тоже есть здравомыслящие люди». Он перестал бывать в эмигрантских кругах, завел коммерческие предприятия с американцами, нанял французскую секретаршу, изящную и веселую. Ездил с ней на зимний спорт.
Ирина не ревновала. Она понимала, что по-прежнему слишком много значит для Михаила Ивановича, он продолжал желать ее даже с большей страстью, чем прежде. Ему требовалось заполучить ее всю, навечно, в полное владение. Поверенные вели бракоразводный процесс с его законной супругой – он хотел забрать у нее детей и, кажется, добился толку. При гостях, французских и английских коммерсантах, он не забывал упомянуть, что Ирина принадлежит к древнему боярскому роду, ведущему свое начало от государева стольника и родной сестры Ивана Даниловича Калиты.
– И как вы меня ни убеждайте, господа, я буду стоять на своем: русская женщина есть самое великолепное существо на свете, – говорил он, поднося к губам и целуя ладонь Ирины. – Да, парижанки умеют подать себя. Итальянки – сладостны, испанки – пронзительны. Англичанки – остроумны, немки – знатные хозяйки. Но все это, и еще намного больше, соединяет в себе русская женщина. И никто не сравнится с ней в любви и терпении.
В эти минуты Ирина чувствовала ненависть к Терещенко, которому вечно нужно было врать, бахвалиться, хватать от жизни все, что только можно схватить и присвоить. Она с улыбкой отнимала руку и поднималась из-за стола.
– Распоряжусь подать кофе, – говорила она спокойно, а в спальне подходила к зеркалу и била целованной рукой по своим щекам, проклиная свою слабость, свою ошибку, постыдные уступки совести.
