А на самом, гляньте-ка, ни царапины. Зобатый ни разу не видел, чтобы Жужело выходил из боя хотя бы со ссадиной. Скребя в затылке, он хмуро оглядел побоище. Ветер решил дохнуть свежим дыханием, взлохматил одежды на трупах.
– Много народу полегло.
– Ага, – отозвался Зобатый.
– Груды и груды.
– Да.
– Хотя в основном Союз.
– Да.
Жужело стряхнул меч с плеча и воткнул в землю, руки сложив на гарде, а подбородком уткнувшись в рукоять.
– И все равно, даже если рубишь врага, сам этот вид, знаешь… заставляет задуматься о том, такая ли уж хорошая штука эта война.
– Ты шутишь?
Жужело помолчал, вращая меч по оси, пока кончик запятнанных ножен не съехал на такую же запятнанную траву.
– Теперь уж и не знаю. Агрик убит.
Зобатый замер с приоткрытым ртом.
– Бросился в бой в передних рядах. Убит оказался здесь. По-моему, заколот мечом, куда-то вот сюда, – Жужело ткнул себе в бок, – в подреберье, и меч, вероятно, вышел наружу…
– Какая уж теперь разница, – досадливо отмахнулся Зобатый.
– Наверно, никакой. Грязь есть грязь, прах есть прах. На нем все равно была тень с той самой поры, как убили его брата. Это было видно по нему. Во всяком случае, мне. Парень все одно долго бы не протянул.
Вот уж утешение.
– Как остальные?
– Весельчаку Йону поставили зарубку-другую. Брека нога по-прежнему беспокоит, хотя он об этом не говорит. Ну а так все в добром здравии. Во всяком случае, не хуже прежнего. Чудесница вот думает, как бы нам похоронить Агрика рядом с братом.
– Хорошо.
– Тогда давай, наверное, выроем яму, пока никто другой на то место не покусился?
Зобатый со вздохом огляделся по сторонам.
– Если у вас отыщется свободный заступ. А я подойду сказать слова.
Конец дня вполне в духе его начала. Не успел Зобатый отойти на пару шагов, как у него на пути оказался Трясучка.
– Тебя желает Доу, – сказал он скользким шепотом, и шрамом, и угрюмой ухмылкой напоминая самого великого уравнителя, не иначе.
– Ладно, – Зобатый почувствовал неудержимое желание вновь взяться за заусенцы. – Скажи им, что я сейчас подойду. Я же недолго там буду?
Вместо ответа Трясучка пожал плечами. Если у Зобатого учиненная мясорубка не вызывала добрых чувств, то Черный Доу деяниями дня был, похоже, доволен. Он стоял, прислонясь к камню, с недоеденным яблоком в руке, лицо забрызгано кровью.
– Зобатый, репей старый! Куда ты, черт возьми, подевался?
– Честно говоря, ошивался по хромоте своей в хвосте.
Неподалеку от вождя бдили с обнаженными мечами Треснутая Нога и несколько его карлов. С учетом одержанной победы что-то многовато стали.
– Я уж думал, ты убился, – сказал Доу.
Зобатый поморщился, подволакивая пылающую ногу. Не знаю, как вы, а мы не против еще немного пожить.
– Да вот прыти не хватило оказаться среди убитых. За молодыми разве угонишься. Стоять я буду там, где укажешь, а вот переть на скорости вперед – это занятие для молодых.
– Но ведь я как-то успел с передними рядами.
– Не у всех такой аппетит к крови, как у тебя, вождь.
– Да, я такой. Даже не припомню, когда за день все так славно удавалось.
Доу положил руку Зобатому на плечо и вывел его на пятачок между камнями, откуда открывался вид на юг через долину. То самое место, где стоял Зобатый, когда впервые заметил приближение Союза. Как все изменилось за считаные часы.
В скудеющем предзакатном свете обветшалая стена словно ощетинилась отблесками оружия. То же самое вниз по склону. Там копали рвы, затачивали колья, Герои превращались в крепость. Несколько ниже южный склон холма, как мусор, устилали тела, далеко, до самых садов. От одного трупа к другому перепархивали вначале люди, затем вороны – мусорщики, каркающие счастливым хором. Согнанный подневольный люд стаскивал в кучи для предания земле раздетые тела – один труп неотличим от другого. Когда человек умирает в мирное время, по нему текут потоки слез, собираются процессии; родственники, друзья и знакомые говорят друг другу слова утешения. Того же, кто погибает на войне, хорошо если присыплют достаточным количеством грязи, чтобы он не смердел.
Доу поманил пальцем:
– Трясучка.
– Да, вождь.
– Я слышал, в Осрунге пленен кто-то из знати. Офицер Союза или еще кто. Почему бы его сюда не притащить и не посмотреть, что из него можно вытянуть в плане полезных сведений?
Глаз Трясучки оранжево блеснул в луче заката.
– Сделаем.
Он пошагал, переступая трупы легко, как палые листья. Доу проводил его хмурым взглядом.
– Надо ж чем-то загружать подчиненных, да, Зобатый?
– Наверное.
Интересно, чем Доу собрался загрузить, черт возьми, самого Зобатого.
– Н-да, за день сделано немало.
Доу отбросил огрызок яблока и хлопнул себя по животу с видом человека, который сегодня впервые наелся вдосталь, а несколько сотен трупов – это так, объедки.
– Так точно, – ответил Зобатый.
Может, ему и самому не мешало попраздновать. Выдать коленце, хотя бы одной ногой. Спеть, чокнуться со всеми кружкой браги. Но нет, все болит. Болит, и спать охота, а проснуться в доме у воды, и никогда больше не видеть ни единого поля сражения. Тогда не придется нести околесицу над прахом Агрика.
