Герои полностью

Горст не знал, чем ему на это ответить, кроме жара и головокружения. Он пренебрёг предложенной бутылью и без единого слова повернулся и протолкнулся сквозь завесу палатки в холод ночного воздуха. Охранник, которого он отшвырнул, стоял снаружи, предпринимая тщетные усилия отряхнуться. Страж поднял осуждающий взгляд, и Горст виновато отвёл глаза, не в силах набраться смелости для извинений…

И там была она. Стояла у низкой каменной стены невдалеке от ставки маршала Кроя и хмуро рассматривала долину, плотно закутанная в военный плащ, бледной рукой придерживая его у горла.

Горст пошёл к ней. У него не было выбора. Его тянуло, как на верёвке. На верёвочке за мой член. Мои не по годам незрелые, саморазрушительные страсти влекут меня из одного отвратительного позорища в другое.

Она подняла голову, и вид её покрасневших глаз заморозил дыхание в его горле.

— Бремер дан Горст. — Голос был ровным. — Что привело вас сюда?

О, я пришёл убить начштаба твоего отца, но тот предложил выпить в мою честь, поэтому мы с ним опрокинули по бокалу за мой героизм. Где-то тут полагается смеяться…

Оказалось, он пялится на неё сбоку. Всё смотрит и смотрит. Фонарь обрисовал золотом её профиль, высветив пушистые волоски над верхней губой. Он ужаснулся — что если она бросит взгляд и застукает, как он глазеет на ей рот? Ведь не бывает же пристойных причин вот так вот таращиться на женский рот? Рот замужней женщины? Прекрасной, прекрасной замужней женщины? Ему хотелось, чтобы она повернула голову. Заметила, его взгляд. Но она, разумеется, этого не сделала. Какую причину должна найти женщина, чтобы посмотреть на меня? Я люблю тебя. Я тебя люблю так сильно, что мне больно. Больнее, чем ото всех полученных мною сегодня ударов. Даже больнее, чем от ударов мной нанесённых. Я так тебя люблю, что хочу срать. Скажи ей вслух. Ну, не ту часть, где срать. Другую. Чего тебе терять? Скажи, и будь оно всё проклято!

— Я слышал что… — он почти шептал.

— Да, — сказала она.

Неуютное молчание — в своём совершенстве.

— Вы…

— Да. Продолжайте, выскажите мне. Объясните, что прежде всего я не должна была туда идти. Давайте.

Снова молчание, ещё более неуютное. Для него это пропасть между ртом и разумом, и он не знал, как проложить через неё мост. Не отваживался проложить. Она же выговорилась так легко, что у него просто унесло дыхание.

— Вы привели людей, — сумел он промямлить под конец. — Вы спасли им жизни. Вами стоит гордиться…

— О, да, я истинная героиня. Все мной горды до невозможности. Вы знаете Элиз дан Бринт?

— Нет.

— Да и я, на самом-то деле. Если по-честному, считала её дурой. Она была со мной. Там, внизу. — Она мотнула головой в направлении тёмной долины. — Она до сих пор там, внизу. Что с ней сейчас, как вы думаете, пока мы тут просто стоим, разговариваем?

— Ничего хорошего, — ляпнул Горст, не успев подумать.

Она искоса взглянула на него.

— Что ж. По крайней мере, вы говорите то, что действительно думаете. — И она повернулась и двинулась вверх по склону в сторону отцовской ставки. Как всегда оставив его стоять, раскрыв рот со словами, которые он не смел произнести.

О, да, я всегда говорю то, что думаю. Как насчёт за это мне отсосать? Ну, пожалуйста? Или язык в рот? Хотя бы пообниматься. Она пропала в приземистой лачуге, и дверь затворилась, и погас свет. Подержаться за руки? Нет? Хоть что-нибудь?

Снова начался дождь.

Хоть что-нибудь?

Путь до огней за Клейловой стеной, шипящих и шкворчащих в мороси, занял у Кальдера изрядное время. Он долго пробыл в опасности, и никогда в более серьёзной, нежели теперь, но странное дело — с него никак не сползала мерзкая ухмылка.

Его отец умер. Умер и брат. Он даже умудрился обратить против себя старого друга Утробу. Его хитросплетенья ни к чему не привели. Все его тщательно выхаживаемые посевы не принесли ни одной горькой ягодки. Нетерпение и лёгкий перебор Отмелевской бурды сегодня помогли ему совершить большую, большую ошибку, и есть приличная вероятность, что она его и убьёт. Скоро. Страшно.