Как тут из города выскользнешь воды и пищи добыть? Отчаялись совсем белгородцы. Сдавать город надумали. Скликали вече. Собрался весь народ, какой живой остался. Шум многоголосый не утихает.
Одни кричат:
– Отворяй ворота! Всё одно помрём с голоду. Пусть уж печенеги входят. Может, кто живой останется.
Другие ни в какую:
– Не бывало на Руси, чтобы сами себя в полон отдавали. Голову под саблю поганую подставляли. Выстоять надо.
А третьи и вовсе в бой рвутся:
– Коли открыть ворота, так всей силой на печенегов выйти. Биться будем. А там уж как выйдет: или прогоним их, или поляжем в поле все до единого!
Только тех, кто биться ещё в силах, совсем мало осталось. Устали белгородцы. Но тут протолкался вперёд маленький старичишко. Лапти стоптаны. Рубаха в цветных латках.
– Стойте, – толкует, – ишь, раскричались, что сороки неуёмные. Говорите гладко, да слушать гадко!
Глянули люди на старичка и узнали его. Это же Пересмех! Всё-то он балагурит, всех осмеивает, ошучивает.
– Уйди, – кричат, – Пересмех! Тут дело нешуточное. А ты, небось, снова скоморошить почнёшь. Не до смеху нам.
– А чего же не посмеяться? – гнёт своё Пере-смех. – Только посмеёмся мы над поганым печенежином.
– Это как же мы посмеёмся над ним, когда у него сила несметная, а наши ратники с голоду так ослабли, что и тетиву натянуть не смогут?
– Долой Пересмеха! – вопят.
– Нечего слушать этого смехослова!
– Дело давай решать!
– А я дело и предлагаю, – спокойно перебивает крикунов Пересмех. – Слушайте, чего делать надобно.
И говорит, говорит Пересмех. Но его уж не перебивают. Даже самые рьяные его гонители не робщут. Перешёптывание в толпе началось. Тут и там смешки раздались. Глядишь, хохочет народ, будто и нет за стенами городскими дикой печенежской орды.
И порешило вече дать Пересмеху три дня на его затею. Вот уже маленький старичок ходит по городу, распоряжается. Самых сильных отрядил рыть колодцы. Один прямо здесь, на площади. Другой – у самой стены, на окраине. Вырыли колодцы. Вкатили в них огромные деревянные кади. Землёй присыпали, чтобы краёв кадей не видно было.
Пошёл Пересмех от дома к дому. В правой руке лукошко берестяное у него, а в левой – глиняная корчага*. Идёт, в каждую дверь стучит:
– Эгей, хозяева! Есть ли горстка пшеницы? Нет? Овса или отрубей дайте.
Так по горстке, по зёрнышку целое лукошко набрал. Люди по всем сусекам*, по всем полкам скребли, ничего не жалели. В глиняную корчагу мёду ему нацедили. По капле, по ложечке, а со всего города набралось с верхом.
Теперь позвал Пересмех женщин. Самые искусные стряпухи пришли. Одна болтушку* делает из отрубей и пшеницы. Другая из мёда пресладкую сыту* готовит. Дух стоит над тем местом такой вкусный, что люди и подойти боятся: как бы ненароком не отпить глоточек сытной болтушки, не подцепить пальцем капельку мёду. Нельзя. Последнее по дворам собрали. От этого мёда и от той болтушки, может, их жизнь и воля вольная зависят. Вот уж всё и готово.
И велит Пересмех заливать болтушку в ту кадь*, что зарыта на площади. А сыту медвяную, не жалея, выплеснул в кадь у городской стены.
– Ну, – говорит, – зовите теперь печенегов.
Увидели печенеги, что вышел из города к ним посланец, обрадовались. «Эге, – думают, – наконец-то эти упрямые белгородцы смекнули, что дело их плохо. Сдавать город решили».
А посланец подошёл к самому рву и кричит:
– Эй! Кто там у вас самый мудрый и самый главный? Зовём мы его в город посмотреть, какая у нас жизнь и как мы вашу осаду перетерпливаем. Не бойтесь. Придёт, посмотрит и живым назад вернётся. Всем расскажет, что видел.
Посоветовались печенеги и послали в Белгород своих ведунов*. Входят ведуны в город. Ворота за ними захлопнулись. Они со страху поёживаются, но виду не подают.
– Показывайте, – требуют, – то, за чем звали. Мы посмотрим и скорей обратно пойдём. Некогда нам по городу расхаживать. Вот возьмём его измором, тогда и погуляем на славу.
Вышел к ведунам печенежским Пересмех. Кланяется, а сам лукаво своим подмигивает.
– А пойдёмте, – толкует вежливо, – гости дорогие, на нашу вечевую площадь. Угостить вас хотим. Такой уж у нас обычай хлебосольный.
Повёл он их на площадь, к колодцу с припрятанной кадью. Зачерпнул ковшом прямо из колодца болтушки и велит стряпухам кисель скорей сварить.
Схватили стряпухи глиняные крутоверхие сковороды-латки* и вмиг наварили пахучего киселя. Да такого, что у всех от одного запаха слюнки потекли.
Попробовали ведуны кисель и молча смотрят на Пересмеха. Ничего не понимают. А тот уже к стене их ведёт, где колодец со сладкой сытой приготовлен. Зачерпнул он им и сыты. Отпили они, крякнули. И опять молчат. Ждут, что им ещё покажут.
Пересмех оглядел народ, что вокруг толпился, приосанился, бороду ладонью разгладил и снова лукаво подмигнул своим.
– Вот, – говорит, – гости дорогие, так мы и живём. Где колодец выроем, там и кисель черпаем. Где другой выкопаем, там и сыту пьём. Земля русская нас кормит и поит. И вовек не иссякнет. Так что и не думайте нас голодом уморить.
Опешили ведуны. В колодец заглядывают, головами качают. Всему поверили.
