Вернулись они поскорей в свой лагерь печенежский и всё, как есть, выложили. Что оставалось печенегам? Приступом взять город Белгород не удалось. Голодом, ясно, его тоже не возьмёшь, коли сама земля людей кормит. Пришлось им сниматься и двигаться от этого удивительного города подальше.
Так и ушли восвояси. Не солоно хлебавши. Впрочем, киселю и сыты Пересмеховой попробовали.
Но не успокоились печенеги. Всё казалось им, что повоюют они Русскую землю, сожгут города, разорят сёла, превратят цветущие княжества в пустынное пепелище. Они сами кочевники, им города и дома не нужны. Будут кочевать по просторам Руси и всюду дань собирать – меха и мёд, рукоделия и золото.
И вот пришло их множество на Русскую землю. А княжил тогда, в 1036 году в Киеве Ярослав по прозвищу Мудрый. Очень он любил книги. Читал их днём и ночью. И собрал очень большую и редкую библиотеку.
Наверное, решили дикие печенеги, что с князем-книжником им справиться будет нетрудно. Он, небось, и меч как следует держать не умеет. Но жестоко ошиблись они.
Позвал Ярослав Мудрый своего сына Владимира с дружиной из Новгорода. И сам собрал рать невидимую. Смело вышел из города навстречу врагу и выстроил свои полки. Сам во главе киевлян стал на правом крыле, а новгородцев поставил на левом.
И сошлись полки русские с печенегами. Оказался князь-книжник храбрым витязем. Рубил направо и налево. Так и летели головы печенегов, будто перезрелые яблоки.
А с другой стороны навалился на врагов молодой Ярославич вместе с новгородцами. Рядом с ним бился воевода его отца, Иван Творимирич*. Оберегал юного князя. Грозно взмахивал кованой булавой – тяжёлым сверкающим шестопёром*. Печенеги и близко к нему боялись подступиться. Только он сам их настигал.
И бились так до самых сумерек. Не выдержали печенеги. Побежали. Но не знали, куда и бежать. Всюду их встречали русские воины. И в лучах вечернего солнца блистал шлем князя-книжника Ярослава и наводил ещё больший ужас на печенегов. Они бросались в реку, тонули. И ещё долго плыли по реке Сутомле их шапки-остроухи, будто перевёрнутые лодчонки.
С тех пор исчезли печенеги из Дикой степи. И не только в Русской земле их не видели, но и в других местах о них слыхом не слыхивали.
А Ярослав Мудрый на месте памятной битвы построил церковь святой Софии, перенёс туда библиотеку и продолжал до самой смерти читать, переводить и переписывать книги. И это ему нисколько не мешало защищать свою землю от врагов.
Время было тогда такое, что рядом с книгой приходилось класть острый меч.
Дым натекал в овраг сизыми струйками. Воздух, наполненный гарью, обжигал иссушенное горло. Инок* Евстратий закрыл глаза, тяжело привалился к песчаному откосу. Саднили руки, натёртые волосяным арканом. Кровоточила спина, исполосованная бичом. В прикрытых глазах жёлтым пятном всё ещё расплывался круп вёрткого половецкого коня, за которым его связанным тащили три дня. Молодое, ещё недавно крепкое тело юноши обмякло. Евстратий забылся.
Очнулся он от чьего-то прикосновения. Вздрогнул. Хотел вырваться. Бежать.
– Не рвись, богатырь, дай раны перевязать, – услышал он мягкий женский голос и открыл глаза, огляделся.
Он лежал на моховой подстилке в низкой полутёмной землянке. Сухая сосновая лучина*, воткнутая прямо в глиняную стену, озаряла лица окружающих его людей. Женщина, не то старуха, не то молодуха в повязанном по самые брови чёрном платке. Суровый старик с розовым, едва зажившим шрамом, змеившимся под самым глазом. Русые ребятишки, похожие один на другого, как опята.
– Где я? – слабо вымолвил Евстратий.
– А слыхал такой городок Неятин? – просипел старик. – Вот он самый и есть. Две землянки да народу, что в горсти мёду. Пожгли всё, порушили, порубили проклятые. Ты-то сам откуда?
– Из полона я. Взяли нас по многим селам, по большим городам и малым. Гнали, что твой скот. Ни пить, ни есть не давали. Даже мёртвых на арканах* за конями волокли, не отвязывали. Я, может, один из всего полона и жив остался. Зубами аркан перегрыз. Конский волос, он, как железо. Все зубы стёр. Как старик теперь.
И Евстратий улыбнулся щербатым ртом.
– Ой, беда на землю нашу пришла. Беда неизбывная, – запричитала женщина. – Никак от неё не схоронишься, не спрячешься.
– Прятаться нам не пристало, – оборвал её старик. – Не хорониться по щелям надо, а всем миром на ворога навалиться. И Киеву. И Чернигову. И Владимиру. Всей землёй Русской. Кабы князья плечом к плечу вместе встали, давно бы половцы шелудивые побиты были.
Старик крепко стукнул клюкой об пол. Шрам его, бегущий ото лба под белую бороду, побагровел.
– Вот что, инок, – сказал старик, – иди в Киев. Надо народ собирать.
Евстратий послушно поднялся. Опёрся рукой о стену.
– Стой, и я с тобой пойду. Слаб ты ещё. Да и слово твоё не такое крепкое.
В Киеве на торгу* гомонило вече*. Тесно стояли здесь кузнецы и медники*, гончары и бондари*, плотники и тележники. Всякий слово хотел сказать, свою правду выкрикнуть.
