— На него, да? (с улыбкой). Это уж чересчур. Я не помню, то ли я был председателем, то ли членом этой комиссии, членом-то наверняка был. Приняли решение по вопросу: заменить храм Христа Спасителя — Дворцом Советов. За это я проголосовал, но когда проект дал архитектор Иофан, он не знаменитый архитектор, но он оказался как-то наверху, и дал проект такой — колоссальное здание… Я высказался против. Сказал: «Я не подпишу». Начали уговаривать. Сталин говорит: «Надо подписать». Я знал, что это чепуховая мысль сама. Я познакомился с некоторыми замечаниями или, может быть, в разговоре просто выяснилось: если поставить Дворец Советов на месте храма и вверху колоссальный памятник Ленину, ноги-то будут видны, а голову не видно. Как так? Памятник Ленину, а голова и фигура вся вообще не видна. Там всякие туманы бывают, и это было бы частым явлением. Абсурд, просто глупость архитектора, а берется за такое дело. «Я не подпишу». Тогда настояли. Сталин, Ворошилов входили в комиссию… Я подписал.
— Но зачем взорвали храм, могли бы на другом месте этот памятник, если уж хотели, поставить.
— Сознательно было уничтожено. Сам храм. Против него были возражения. Я лично не возражал.
— Но можно было какой-то музей в нем открыть.
— Это правильно. Но неожиданно появился бассейн — вместо памятника. Тоже абсурд какой-то.
— Там, говорят, хорошие работы были.
— Да, там были хорошие работы. Отдельные, кажется, сохранились.
— Они где-то валяются, а там вместе собраны были. Имена георгиевских кавалеров были выбиты. Это слава русского оружия, все-таки. Надо было там что-то придумать, не обязательно под церковь отдавать.
— Церковное совсем нехорошо — в самом центре России.
— Зачем было взрывать? Стоял — и пусть стоял бы!
— Недодумали. Оставить было нельзя, а взрывать тоже не стоило.
— Не стоило. Я тоже так считаю. Там такие стены были… Потом пытались ставить фундамент Дворца Советов — ничего не вышло, поплыло. Жалко все-таки, что взорвали. Говорят, красивый был. Я не видел, — спрашиваю Молотова.
— Храм не видели разве? Он же долго держался.
— До моего рождения. Я в 41-м родился. Это ж до войны было.
— До войны? Пожалуй, да. Тут, наверно, не все правильно, но никаких особых претензий, по-моему, нельзя иметь.
— Но зачем взорвали? — в который раз спрашиваю я.
— Ну а что значит — взорвали? Все равно надо было убирать оттуда.
— Васнецова работы там, фрески…
— Это в музее можно оставить, но ради этого храм сохранять, по-моему, нельзя.
— Храм красивый, как произведение, стоял бы.
— Да ну его к черту.
— Там бы уже не молились…
— Ну а для чего это надо?
— Стоял бы, как Василий Блаженный. Сталин ведь его спас!
— Это верно. Но тот более древнего периода, а этот уже XIX века.
Много прошло лет, конечно, были и неудачные начинания. Теперь они кажутся чудачествами, явной ошибкой, но не всегда так казалось.
(9.12.1982 г.)
— Сталин на все свои подарки музей завел, — говорит Шота Иванович.
— Да, музей, да. Мне тоже дарили. Там, в министерстве иностранных дел сваливали куда-то. Мао Цзэдун мне подарил вазы замечательные. Потом какие-то скульптурки. В министерстве остались. А часть, вероятно, в Совете Министров. Я не мог этим заниматься. У Сталина — целый музей, были очень ценные. Искусство, это надо было сохранить.
— Сейчас себе домой забирают…
— Возможно, возможно.
(4.10.1972 г.)
-.. Мы жили со Сталиным в одном коридоре в Кремле, в здании, где сейчас Дворец Съездов построен новый. По вечерам друг к другу заходили. Были годы, когда довольно часто это было. У него на даче, обыкновенно общались: либо на одной, либо на другой. На Ближней больше. А Дальняя — это в районе Домодедово.
(9.6.1976 г.)
«Что с вами будет без меня, если война?» — говорил он после войны. «Вы не интересуетесь военным делом! Никто не интересуется, не знаете военного дела. Что с вами будет? Они же вас передушат!»
И в этом упреке была доля правды, конечно. Мало очень интересовались. Надо сказать, что Сталин исключительно попал, так сказать, был на месте в период войны. Потому что надо было не только знать военную науку, но и вкус к военному делу иметь. А у него был этот вкус. И перед войной это чувствовалось. И ему помогало.
Потом после войны Сталин собрался уходить на пенсию и за столом сказал:
— Пусть Вячеслав теперь поработает. Он помоложе.
Разговор такой был у него на даче, в узком составе.
— Должен кто-то помоложе, пусть Вячеслав поработает.
Он сказал без всякого тоста. Каганович даже заплакал. Самым настоящим образом заплакал.[1]
Когда мы с ним встречались, он выражал всякие хорошие чувства. Но ко мне очень критически относился. Иногда это сказывалось. По югославскому вопросу они никто меня не поддержали, все выступили против меня — и Каганович, и Маленков.
— Мы думали: Молотов, Маленков, Каганович — заодно.
— Не вышло.
— По «антипартийной группе» Каганович вас поддержал.
— Поддержал, да.
(4.10.1972., 6.6.1973 гг.)
