Гилти, тяжело дыша, ищет взглядом самого себя в этом бедламе, стараясь не глядеть прямо – от греха подальше, и с легким истеричным "хех" мямлит:
– Обещаю… я все отработаю!
Еще не забыли, что творилось в Пабе "Уиллс"?
Возвращаемся к настоящим событиям!
Лепреконы в пи-
Русские определенно выжимают из ирландцев последние соки, а тем и остается, что сжимать зубы и яростно отбивать нападки, теряя людей направо и налево. Еще не загнанные в угол, но уже огрызающиеся не на жизнь, а на смерть.
Это становилось ясно всего после одного дня работы в баре, если уметь слушать.
Это становилось ясно оттого, как въебывал его в кирпичную стену рыжий черт, глухо отрывисто пыхтя у самого уха, как зверюга.
Для Эбигейл все это было слишком. И горящий укус за загривке, и расцарапанные кирпичной кладкой сиськи и сука член, безжалостно вбивающийся туда-сюда, коротко и зло, будто за цель поставил вытрахать Джека нахуй из этого тела.
Не о таком сексе мечтало тело малышки Эбби.
Зато самому Броуди было в самый раз. Да что там… он кажется был… в восторге?
Грубо, тесно, душно. Грязная первобытная ебля в первозданном виде. Только и оставалось, что сипло скулить в стену, да стараться не наебнуться, если чужие руки вдруг отпустят. Ирландская злость бурлила в каждом толчке, железном захвате, горячем дыхании от которого по позвоночнику словно драконий гребень вырастал. Ни разу не ленивые воскресные потрахушки! Джек даже кончил. Кажется. Хер разберет этот женский оргазм. По крайней мере он так отлетел, что чуть не пропустил момент, когда все закончилось.
А нет. Не все. Рука на глотке как была, так и осталась, отмеряя ровно столько воздуха, чтоб и дебилу было ясно – борзеть и спрашивать где он прокололся, не стоит. Джеку и не хотелось. После такого-то забега.
– Гилти, – хрипит, то ли представляясь, то ли признавая свою вину. А потом обмякает. Тело девушки тяжелеет, закатываются глаза, повисают безвольно руки.
Зато в баре отчетливо слышится звук отодвигаемого стула. На крыльцо выходит Мерфи – неприглядный мужик лет за 40. Постоянный гость в баре "Уиллиса" уже много лет. Забияка и балагур. Молча закуривает и идет в подворотню, кивая Аркину:
– Я от Синдии Кейт. А ее отпусти – сейчас придет в себя,
И правда: Эбигейл шевелится, непонимающе хлопая ресницами и ошеломленно что-то бормочет. Джек думает, что должен ей хотя бы открытку на день Святого Патрика. А потом разворачивается и снова идет к бару, уже в теле Мерфи:
– Выпустил пар? Пойдем, немного не уложись в 30 минут. Но уж после того, что между нами было – грех не поболтать.
Непередаваемое, блять, выражение лица у Джерси в тот самый момент, когда он понимает, что… Нет, он нихрена блять не понимает. Кроме того, что Эбигейл, видимо, свое отслужила и он чуть не прикончил свою официантку. Выебал, а потом чуть не прикончил.
Руку Аркин скидывает почти нехотя, пережив какой-то неадекватный всполох желания все-таки добить, чтоб если не наверняка, то избежать в дальнейшем дикого чувства вины за, выходит, изнасилование. Это гнев. У рыжего его в огромном блять количестве, не хватит перетрахать население Дублина, чтобы выпустить ТАКОЙ пар.
Пока рыжий заправляет хер в штаны, он сверлит Мерфи, – это, сука, не Мерфи, – потемневшим взглядом и пытается переварить. Определенно какая-то способность, понять бы, как работает. Скольких людей в пабе этот урод зомбировал?
– Слушай сюда, блять! – Порыв быстрее, чем первая адекватная мысль. Джерси разворачивает собеседника к себе лицом одним рывком, движением руки, накинутой на плечо, а вторую заносит для удара в лицо и останавливается за чертово мгновение до.
По загривку, шерстью дыбом, пробегает "то, что между н а м и было" каким-то если не осознанием, то хотя бы хуевым предчувствием. Пока он смотрит в лицо перед собой и узнает в нем человека, которого точно хорошо знает, он ХОТЯ БЫ успевает протрезветь до того, как наломает еще дров.
Этот урод залезает в мозги. Или в тела, хер поймешь. Как бы то ни было, Аркин не может квасить лица своим же. Старик Мерфи потом придет в себя так же, как и Маккенрой.
Эта тень осознания во взгляде проскальзывает всего на мгновение, но после нее Джерси изменился весь. Несдерживаемая ярость, чуть ли не плавящая вокруг него воздух, будто спрессовалась куда-то внутрь. Прослеживалась в напряженных плечах, в поджатой челюсти, в движущихся желваках под кожей, в дрожащих руках, которые ирландец спрятал в карманы брюк.
Последнее через что следовало вести с Аркиным переговоры, так это через насилие над его людьми. Но теперь он выслушает этого Мерфи, Гилти, Эбби, кто он там блять и как себя зовет, просто потому что ничего другого ему не остается.
