Федор Карлович не считал Колесина своим соперником. Эта «крашеная кукла», как он называл его вместе с другими, не могла представлять какой-либо опасности, а тем более в глазах ненавидящей его, – он знал это, – Маргариты Максимилиановны.
Другое дело Николай Герасимович, его бывший товарищ по полку, об отношениях которого к Гранпа он знал, знал он также, что Маргарита ожидает его приезда в качестве жениха.
Это представляло серьезное препятствие в его романических планах будущего.
Он таил, однако, эти опасения в самом себе, так как самолюбие не позволяло ему сознаться в боязни соперничества Савина.
Только раз Федор Карлович, после изысканного обеда у Дюссо, обильно политого шампанским и другими тонкими винами, по душе разговорился в приятельской компании и упомянул о Савине, как о конкуренте и конкуренте серьезном на расположение Гранпа.
Среди обедающих был его товарищ детства – один из видных чиновников при его отце.
– Савин не представляет ни малейшей опасности, – сказал он.
– Почему? – воззрился на него Федор Карлович.
– Так как его нет в Петербурге, а отсутствующий не опасен.
– Но он приедет, она его ждет…
– Пусть ждет – не дождется…
– Почему же? Он может приехать во всякое время.
– Если и приедет, она его не увидит.
– Ты говоришь загадками.
– Ничуть. Если он приедет в Петербург, то тотчас же и уедет по независящим от него обстоятельствам.
– Объясни, ради Бога! – взмолился молодой Гофтреппе.
– Есть постановление о высылке его в Пинегу, – отвечал чиновник.
– Не шутишь?
– С какой стати. Зайди ко мне в канцелярию, я покажу тебе подлинное дело и подлинную резолюцию.
– Ты меня окончательно воскрешаешь!.. Значит он здесь не заживется?
– Он будет выслан в течение двадцати четырех часов. Об этом дано знать по всем участкам. Где бы он ни остановился, – участковый пристав должен будет сделать распоряжение.
– За что же это?
Чиновник в коротких словах рассказал Гофтреппе историю с Мардарьевским векселем.
– Но это не все… За ним много прежних грешков… Он, ведь ты помнишь, скандалил вовсю в Хватовской компании.
– Знаю, знаю. Но ведь этому прошло много времени. Он еще тогда двух штатских в Неву бросил.
– Было и это. Да мало ли что прошло… У нас за каждым обывателем все на счету, все записано… Мы помним…
– Это в данном случае хорошо, очень хорошо. Я одобряю, – засмеялся Федор Карлович.
Полученное так неожиданно известие об устранении серьезного соперника подействовало ободряюще на молодого Гофтреппе, который усугубил свои ухаживания как за Маргаритой Максимилиановной, так и за Мариной Владиславовной, и мог считать свой успех у прелестной танцовщицы обеспеченным.
Маргарита привыкла видеть его в первом ряду кресел в театре, привыкла встречать у себя в театральной уборной и, наконец, у себя дома, где он был дорогим гостем ее отца.
Его настойчивые ухаживания стали казаться ей выражением искреннего чувства, и образ отсутствующего Савина стал постепенно стушевываться в ее воображении.
Незначительное само по себе происшествие послужило окончательно причиной разочарования Маргариты Максимилиановны в своей первой любви.
Михаил Дмитриевич Маслов после вызова по делу Мардарьевского векселя, раздраженный и озлобленный за беспокойство, так как его еще к тому же заставили довольно долго ждать, бросил по адресу Николая Герасимовича несколько жестких слов в присутствии Горской.
– Это из рук вон что такое… Этот Савин невыносим… Скандалист, безобразничает, и из-за него порядочных людей таскают в свидетели.
– Что такое? – полюбопытствовала Анна Александровна. Михаил Дмитриевич рассказал.
– Ему, говорят, запрещен въезд в Петербург, – заключил он, передавая слышанное от чиновников того присутственного места, где производился допрос.
– Как же Марго? – спросила Горская.
– Что Марго?.. Он, чай, об этой Марго забыл и думать… Ветреная, непостоянная голова.
– Что ты, Миша, неужели!
– Вот тебе и неужели…
Все это, сказанное раздраженным приятелем, Анна Александровна Горская приняла за чистую монету, и при первом зашедшем у нее за кулисами разговоре с Гранпа относительно Савина, передала ей, возмущенная такой «подлой изменой», как она выразилась.
– Что ты, Аня, но ведь я получаю от него письма… Он в них клянется, что любит меня по-прежнему…
– Верь ему, негодяю, уж мой Миша лучше нас с тобой его знает… Может он и письма-то эти пишет около другой… – заметила Горская.
– Действительно, в последних письмах он упоминает с восторгом о какой-то Зине, приемной дочери его родителей; говорит, что только она составляет для него некоторую отраду в его грустной жизни в деревне, – задумчиво произнесла Маргарита Максимилиановна.
– Вот видишь, видишь… я значит права… Все они ветреные, изменщики…
– Но он пишет, что эта Зина – это друг, что он с ней по целым часам говорит обо мне, что она одна понимает его и сочувствует ему, – пробовала возражать Гранпа.
– Знаем мы этих друзей, это сочувствие… О, святая простота! – заметила Анна Александровна.
– Ужели он меня обманывает!.. – воскликнула Маргарита.
– В лучшем виде, миленькая, в лучшем виде.
