— Лиам. Ты не выглядишь таким уж красавцем. Позволь мне записать тебя на съемки. Возьми неделю, приведи себя в порядок. Можешь сняться двадцатого числа. Чистыми двадцать тысяч, обычные проценты для агентства.
— Ты хочешь, чтобы я снялся в... — не могу это выговорить — в рекламе?
— Приятель. Это не то, что я хочу. Это то, чего хотят люди.
Я слышал эту фразу от Девона раньше, но это было, когда он вел переговоры на моей стороне за многомиллионную роль в кино.
— Я думал...— прочищаю горло, начинаю снова. — Прошло два года. Я готов.
— Дружище. Посмотри на себя. Ты не готов.
— Прошло два года. Два. Года. Как долго они могут вносить меня в черный список? — Я останавливаюсь, когда вижу, как на лице Девона появляется отвращение.
Ловлю свое отражение в камере и едва узнаю человека, которого вижу. Бледная кожа с глубокими морщинами, темные мешки под налитыми кровью глазами и пустое отчаяние. Перевожу взгляд с себя на Девона.
— Мне лучше, — говорю твердо. — Я готов.
Девон смотрит на часы, потом снова на меня. Он закончил, он уже отстранился от нашего разговора. Раньше он поступал так же с актерами из списка D, с которыми не хотел иметь дела. Он смотрел на часы, говорил, что у него встреча, что он вернется к ним позже. После их ухода он смеялся над тем, насколько они жалкие, раз поверили ему.
— Дружище, у меня встреча. Я перезвоню тебе позже.
Он тянется, чтобы повесить трубку. Он собирается меня бросить. Я достиг дна. Я действительно, действительно достиг дна.
— Не морочь мне голову, Девон. Скажи прямо. Я когда-нибудь снова буду играть Лиама Стоуна?
Девон вздохнул и опустил солнцезащитные очки.
— Ладно, приятель. Я не хотел говорить. По крайней мере, не сегодня.
Сегодня. Двадцать седьмое июня. День, когда я упал с высоты тридцати футов во время съемок и сломал пять позвонков в спине. Мне повезло. Я выжил.
Этот ужасный день — день смерти моей карьеры. И во всех остальных смыслах тоже.
— С тобой покончено, — говорит Девон.
— Больше никаких фильмов с Лиамом Стоуном?
— Больше никаких фильмов.
Я смотрю на себя сверху вниз. Бесформенное тело, потрепанная одежда. Я ведь уже это знал?
Провожу рукой по лицу, по щетине.
— А что насчет...
— Нет.
— Или...
— Нет.
— Я могу...
— Нет. Дружище. У тебя было два шанса. Ты сорвался во время съемок обоих. Это стоило миллионы долларов. Отставание от графика производства на месяцы. Никто тебя не наймет. Ты — обуза. Никому не нужен такой человек.
— Даже не...
— Нет.
И вот я сижу с пониманием, что все кончено. Я знал это. Знал не один год. Всё это просто медленное, постепенное, болезненное скольжение ко дну.
— Возьми рекламу геморроя. Ты можешь прокормить себя, хорошо зарабатывать на рекламе, играя на ностальгии.
— Мне не нужны деньги. Мне нужно...
— Лиам. Дружище. Знаешь, как тебя называют в городе?
Качаю головой. Я не хочу знать, но не могу заставить себя возразить, потому что в горле стоит ком.
— Старый придурок Стоун. Супер-ноль. Сумасшедший комический орешек Ку-Ку.
— Ладно, — мне не хочется больше ничего слышать. Но он продолжает.
— Есть одна шутка, которая ходит повсюду. Тук-тук.
Думаю, это та часть, когда я слышу, насколько полным и тотальным стало мое падение с голливудского олимпа.
— Кто там? — спрашиваю я. Мои плечи сгибаются в ожидании удара.
— Лиам Стоун, — говорит Девон.
— Какой Лиам Стоун?
Он смотрит мне прямо в глаза и говорит:
— Точно.
Девон дает понять смысл шутки. Какой Лиам Стоун? Именно.
Меня забыли. Я — бывший.
— Я ничего не могу сделать? — спрашиваю в отчаяние.
— Дружище. Ты разгромил съемочную площадку. Вышел из себя, у тебя случился какой-то безумный срыв, и теперь тебя зовут чокнутым. Я не могу исправить сумасшествие.
— Я не... — останавливаюсь.
Я вижу себя его глазами. Глазами всего мира. Я выгляжу как исчадие ада. Живу как отшельник. Мне нельзя доверять. Мои плечи опускаются. На мне лежит тяжелый груз, не имеющий ничего общего с календарной датой.
— Я свяжусь с тобой по поводу рекламы, — говорю я.
— Вот это мой мальчик, — говорит Девон. И, не попрощавшись, вешает трубку.
Я держу телефон, смотрю на свое лицо, все еще запечатленное в камере.
Когда-то оно украшало киноэкраны по всему миру. Когда-то его любили миллионы.
А теперь...
Я был как лампочка. Голливуд подключил меня к сети, и пока я ярко светил, они зарабатывали миллионы. Но как только потускнел, они вытащили меня и выкинули. Через пять секунд у них появилась другая лампочка, светившая так же ярко, как и я. Меня можно было заменить. Я не понимал этого, пока светил. Но для Голливуда актеры — не люди, а товар.
Я был товаром.
Но даже зная это, я бы все равно отдал все, чтобы вернуться. Чтобы снова блистать. Чтобы меня любили миллионы.
Глава 3
— Передайте, пожалуйста, картошку, — просит Хизер.
— Конечно, — я поднимаю старинное блюдо с картофельным пюре. Энид всегда достает старинный фарфор, когда Хизер и ее муж приходят на воскресный обед. Я передаю Хизер блюдо, и она морщит нос.
— Как дела? — спрашивает она.
— Хорошо. — Много лет назад я поняла, что чем меньше говоришь Хизер, тем лучше.
Ее муж, мэр Джоэл Уилсон, усмехается и откидывается в кресле.
