Герой нашего вневремени полностью

Впрочем, он сам любит плести из своей жизни миф. Тут и рассказы, как его, рыжего и конопатого ребенка, чуть не забрали играть Тома Сойера в тот самый знаменитый фильм, но мама не дала. И воспоминания о своей московской тетушке, швейцарских предках и о разговоре с БГ.

Сменялись девушки, работы, у меня рождались дети, а звонки из Калуги в Обнинск только меняли свой хронос, не исчезая.

– Ты одна у меня осталась. И знаешь почему? – это тоже в шутку, серьезно ни-ни.

Странное дело, ему всегда было безразлично, чем я занимаюсь. Пишу ли книгу, защищаю ли беззащитную диссертацию, развожусь или выхожу замуж. Да и сама я – безразлична. Но это никогда не было обидным. Только тонкая ниточка без особой вовлеченности. Таковы условия игры.

Мама научила его ухаживать за девушками. Поэтому почти все мои подруги оказались на время вовлечены в его мир. А может, они хотели спасти и еще не знали, что это табу.

– И знаешь, почему я звоню только тебе? – насмешливый тон.

Да, знаю. Со всеми своими-моими подружками ты ведь перессорился. А я не подружка, я ближе… вернее, дальше. Рядом часто означает не вместе, а родное требует расстояния.

– Вадь, почему ты на мне не женился? – это уже я смеюсь.

– Не хотел портить тебе жизнь,– шутит он.

То ли страсти перестроечные – слом эпохи, пограничные состояния поиска,– то ли еще от какой беды, но в 90-е все наши бросились менять имена. Славика теперь надо было звать Владом, Капитолина стала Линой, Инка – Янкой. Вадика все звали Комиссом.

– Как-то я сидел в канализационном люке с ребятами. Пришли менты. «А ну-ка вылезайте» – «Не вылезем» – «А это кто там такой смелый?» – «Комиссар!»

Так к нему прозвище и прилипло.

Комисс – это весело, легко и несерьезно. Это параллельный мир без глупых хлопот, без сессий и работ – зависание в моменте, в миге, никакого завтра и вчера. Никаких связей с марширующим миром, никаких привязанностей. Дрейф по реке забвения.

Еще одно его воплощение – Денис Харин. В письмах. Написанные на потустороннем русском – еще одно приглашение отказаться от логики трезвого мира.

Потерей здравого смысла

Моя любовь меня спасла!

– Когда я пишу, вся суть мира ясна, как самое простое слово – вот она, на ладони. Смысл всего очевиден. Хочу объяснить тебе, а слов не хватает. Перечитываю трезвым – жуть.

«У меня всегда четыре варианта развития. Я настолько шизик – ужас! А человеки – так далеки. И используя кошку как связиста. Когда они прокладывают линии. И потом по ним летают. От этого у них и девять жизней, они расшибаются при обрыве связи (на том конце). И никто (почти никто) этого не видит».

denis xarin

Возмущается, что на это я отвечаю одной строкой. Так это закрытые письмена Майи. Что на них ответишь? На каком языке? И потом получишь:

– Ну вот откуда это в тебе? Становишься ровно-нормальной.

В подражанье немногим,

Девственным крылам полета,

Осьмигласный, подтверждая, хор

Звучит напутствием.

Смерти унылой по колено

Был я родственник,

Но смерти – нет.

Куда пойду?

Просторами ума, живописуя

Останки кораблей пустыни?

В путанице лет и дней,

Хвалюсь прибытием

На солнечный перрон.

Пишу пером.

Изнемогая не недоуменьем,

Но силой жара

Птицы алой,

Что выслана за мной.

Иди. Иду…

Пытается объяснить.

– Ты же взрослая. Не понимаешь? С восемнадцатой стороны, я вижу все с восемнадцати кристально ограненных сторон. Это метафора, но близко. Не как пчела фасетками, а «незнаю кто» смыслами. Притом что смысла-то и нет. Со всех сторон на тебя проецируют смыслы… Нет, не получится. Потому что, во-первых, смысл вторичен. Вот попробуй тут объясни девушке, что ты не полный кретин и имеешь к ней чувства)

Жизнь как миф. Мир как декорации. Юродство и нерв жизни. Живые, на самом деле живые, чувствуют – они подстреленные. Только так можно увидеть настоящее в жизни, что-то по-настоящему стоящее. Боль – плата за знание. Раскиданы в нашем выверенном мире борцы со стройной логикой. Разумной. До полного омертвения. Гламурной. До потери реальности. Удушающей. До потери смысла.

Он бросает девушку ночью в Москве на вокзале, без денег, без объяснений. И она полжизни не хочет о нем ничего слышать. Не берет телефон, когда я попутно оказываюсь в Калуге. Забирается на памятник Клары Цеткин и обнаруживает, что он полый. Кричит мне в телефонное ухо: