Когда, перелистывая чужой альбом, вдруг натыкаешься на карточку своей давней любовницы, ощущаешь мгновенный укол – не только ревности, но и понимания: как изменилась она, как изменился ты сам (или ни один из вас – ведь на самом деле мы не меняемся); горькое слово «не сбылось»; трусливый вздох «ну и ладно».
Примерно то же я чувствую, разбирая на Рождество скопившиеся за год письма – мешанину планов, надежд и опасений, лучше любого теолога доказывающую, что Бог располагает, – и старые безделушки, следы полузабытых поездок.
Сейчас передо мной лежат вещицы, привезенные с Цейлона – Боже мой, уже тринадцать лет назад. Резные статуэтки Будды и Шивы, два слона из кости, два – из черного дерева, жемчужина средних размеров, обрывки очерка «Остров Цейлон», коробочка сандалового дерева с большой зеленой пилюлей, пробитый железнодорожный билет, три брошюры. Прибавьте еще рассказ «Гусев», дописанный в Москве, но зачатый в Коломбо. Неужели это все, что осталось?
А между тем мне все настойчивей кажется, что на Цейлоне я пропустил что-то очень важное – не узнал, проворонил, и протекло между пальцев: упустил так же, как свое здоровье; как упустил и Вас.
Но нет, уже не вспомнить.
В последнее время я все чаще думаю о новой пьесе – если только успею (и сумею) ее написать. События начнутся в провинциальном городке, каком-нибудь Энске. Обычная суета, безнадежная любовь, выстрел за сценой – и последнее действие происходит на шхуне, запертой во льдах неподалеку от Северного полюса. Герой наблюдает полярное сияние и видит, как по небу проносится призрак его любимой. Вся штука в том, чтобы сделать переход по возможности естественным. В «Черном монахе», кажется, это мне удалось. Вы скажете: «Декадентство!» – все так скажут, – но не могу передать, до чего этот замысел важен для меня. Не смейтесь, но мне чудится, будто он может что-то изменить, в моей ли судьбе, в чужой ли – не знаю… «О чем» эта пьеса, каково будет ее «внутреннее содержание» – тоже сказать не могу. О том, как заурядный человек, какой-нибудь земский деятель, выходит за пределы привычной жизни; о невидимой цепи, которой сковано все… Бог весть. В работе замысел изменится до неузнаваемости. Я себя знаю.
Но если бы так же знать и других! Не угадывать на ощупь, тычась в потемки, – но знать твердо, положительно: знать не чужие мысли (это закрыто и свято), но хотя бы причины поступков; знать, почему человек делает то-то и то-то, а не подставлять на место его души свою – заведомо иную; не «выдумывать психологию», но познавать, как и сам ты познан; быть уверенным в том, что понимаешь другого, а не блуждаешь по тобой же выстроенному лабиринту! Одно непредвиденное событие, и рушится вся постройка, и ты снова в мире, законов которого не знаешь, и на тебя смотрят из-за деревьев чьи-то непроницаемые лица.
Если бы знать, если бы знать…
Ну, это уж из другой оперы.
P. S. Вы интересуетесь участью моих мангусов, что делает честь Вашей доброте.
Пальмовая кошка оказалась неисправима: шипела на всех, ночами пробиралась в спальни и кусала за ноги гостей. В конце концов, не упомню, ее то ли подарили зверинцу, то ли зашиб полотер, которого она цапнула за палец.
Мангус же оказался милейшим зверем, очень веселым и шустрым, помесью крысы с крокодилом, тигром и обезьяной. Он обожал прыгать по столам и бить посуду – еще в Коломбо выскочил из клетки и разодрал на клочки рукопись моего очерка о Цейлоне. Несчастное человечество навсегда лишилось подробного отчета о моих тропических похождениях, за что мангус и был прозван Сволочью.
В России он тоже проявил характер: выворачивал цветы из горшков, теребил за бороду отца, в комнатах не оставалось ни одного узелка и свертка, которого бы он не развернул. Я находил его в ящиках стола и в чемоданах, а еще Сволочь то и дело пытался сбежать – каждый раз строго на юго-восток: удивительное чувство родины. Когда он укусил мамашу за нос, чаша переполнилась, и его отдали в московский зоосад.
Моя сестра навещала его, но, когда справилась о Сволочной судьбе года три спустя, смотрители только развели руками: сбежал. Вполне возможно (знаю я тамошние нравы), что бедняга околел с голоду, а если и сбежал, то сгинул нехорошей смертью… но отчего-то мне кажется, что он преодолел всё и за последним перевалом выскочил из плетеной корзины, навьюченной на спину седого яка, спрыгнул на дорогу, отряхнулся, распушил хвост, фыркнул, задрал мордочку и, поймав ветер, побежал вниз, к зеленым долинам и дымчатым холмам.
Сволочь, где ты?
