Пожарский стремился отстаивать честь своего рода при любых обстоятельствах. Один из первых исследователей местничества А. И. Маркевич подсчитал, что он местничался больше других современных ему членов двора — около двадцати раз (Ю.М. Эскин приводит цифру в 22 местнических случая). И это не считая тех местнических случаев, когда он вступался за своих родственников. Не случайно появится поговорка: «По милости царской сам себе Пожарской»[354]. В 1602 году, когда князь Дмитрий Пожарский только начинал отсчет своих споров о местах в дворовой иерархии, ему пришлось нелегко. Князь Борис Лыков указывал на скромные службы прямых предков князя Дмитрия Михайловича, а оспорить этот факт было крайне сложно. Тогда молодой Пожарский избрал «старомодную», устаревшую систему защиты[355] и стал ссылаться не на службы отца и деда, а на службы других стародубских князей — Ромодановских, Хилковых, Татевых, Кривоборских и Палецких. Князю Борису Лыкову, вхожему в дом Никиты Романовича, породнившемуся с опальным родом (он женился на сестре постриженного в монахи боярина Федора Никитича Романова)[356], приходилось нелегко. Впервые князь Дмитрий Михайлович получил возможность заявить перед разбиравшей дело боярской комиссией — боярином князем Михаилом Петровичем Катыревым-Ростовским и окольничим Иваном Михайловичем Бутурлиным — о прежних опалах, которые не позволили никому из князей Пожарских занять подобающее место при царском дворе. Оболенским князьям Лыковым, конечно, не было дела до судьбы стародубских князей Пожарских. Чувствуя несправедливость дела, начатого против него князем Дмитрием Михайловичем, Лыков отбивался неуклюже, подтасовывал факты, как было с указанием на назначение князя Петра Тимофеевича Пожарского в объезжие головы в 1599 году. Вопреки словам Лыкова, оно не состоялось, что и было еще тогда отмечено в разрядных книгах. Также он отказывался принять логику счета всех стародубских князей с родом князей Лыковых[357].
Более откровенно князь Борис Михайлович Лыков высказывался о причинах начатого осенью 1602 года местнического дела во время его повторного рассмотрения при царе Василии Шуйском. В тот момент князь Борис Лыков уже был боярином, а Пожарский оставался стольником. 21 февраля 1609 года в связи с новым местническим спором князя Ивана Михайловича Меньшого Пушкина, бившего челом на Дмитрия Михайловича Пожарского, всплыл и давний спор князей Пожарских и Лыковых. Боярин князь Борис Михайлович Лыков подал челобитную, где, уже никого не таясь, рассказывал, что на самом деле происходило при дворе царя Бориса Годунова в 1602 году Поведение князя Дмитрия Михайловича Пожарского обрисовано им в самом невыгодном свете. Он начал местнический спор без всякого повода, не было никакой их личной «стычки» на службе. То, что местнический спор по челобитной князя Пожарского все-таки стали рассматривать, Лыков объяснял «тайным гневом» Бориса Годунова: «вместо смертныя казни велел мне в неволю отвечать ему князю Дмитрию в отечестве». Назвал князь Борис Лыков и причины неожиданного благоволения к князю Дмитрию Пожарскому, обвинив его в тайных доносах, которые так любил слушать царь Борис Годунов: «А преж, государь, сего при царе Борисе во 110 (1601/02) году и во 111 (1602/03) году он князь Дмитрий Пожарской доводил на меня Бориска ему царю Борису многие затейные доводы, что будто я Бориска, сходясь с Голицыными да со князем Борисом Татевым, про него царя Бориса розсужаю и умышляю всякое зло, а мать его князь Дмитриева княиня Марья в те ж поры доводила царице Марье на матерь мою Борискову, что будто, государь, мать моя съезжаючись со княж Васильевою княиняю Федоровича Шуйскаго Скопина со княгинею Оленою и будтося разсуждают про нее царицу Марью и про царевну Оксенью злыми словесы»[358].
