Шермайя Доул восседала в его кресле за главным пультом, как королева. Ошалевшие техники – никто из них в жизни не видел Свободных так близко – только что друг о друга не спотыкались, спеша ей услужить. Их подобострастие даже Кольберга вогнало в краску.
Рядом с Шермайей, как принц-консорт у трона, стоял Марк Вайло, а за его спиной торчали двое полицейских в небесно-голубых спортивных костюмах и шлемах с серебристыми масками на лицах.
Толстые губы Кольберга сложились в улыбку, и он сказал:
– Свободная госпожа Доул, Бизнесмен Вайло, какую неожиданную честь вы оказали моему техотделу.
Вайло фыркнул, явно в знак презрения, но Доул сделала ему замечание:
– Марк, прошу тебя. Веди себя как подобает. – И она еще сильнее выпрямила спину и царственно продолжила: – Администратор, мне очень жаль, что мы вновь встретились при столь… неблагоприятных для вас обстоятельствах. Надеюсь, вы понимаете, что все это… – она указала пальцем на соцполов у себя за спиной, – не направлено на вас лично. Они здесь из-за тех тревожных сообщений, которые уже несколько дней подряд муссируются в Сети и которые заставили меня встать на защиту интересов семьи Доул и работающих на нас представителей низших каст.
– Тревожные сообщения в Сети? – с притворным удивлением повторил Кольберг.
Дело ясное – высокородная сучка желает снять Майклсона с крючка, а он пока ничего не может ей противопоставить.
– Вот именно. И поскольку архивы и контракты Студии уже опечатаны, то любые находки, сделанные там офицерами службы общественного принуждения, будут считаться уликами, признанными Судом.
– Вы прекрасно разбираетесь в деловом праве, – прошептал Кольберг.
Шермайя кокетливо дернула плечиком: жест, который показался Кольбергу отвратительным в исполнении довольно упитанной дамы средних лет.
– Одно из моих маленьких увлечений, – сказала она. – Надо же чем-то занимать себя в свободное время, знаете ли. А теперь нам пора. Марк опять пригласил меня в свою частную ложу, а Кейн вот-вот выйдет на Трансферную платформу. Спасибо, что уделили нам время, Администратор, и еще раз примите мои извинения за доставленные неудобства. Идем, Марк, – закончила она, вставая, и они вышли, не сказав больше ни слова.
Кольберг разглядывал соцполов: те стояли словно статуи, и ему стало даже страшновато садиться на свое обычное место в присутствии этих серебристых физиономий, которые будут неподвижно парить за его спиной.
Он обернулся к первому попавшемуся технику и скомандовал:
– Стулья агентам Социальной полиции. Живо!
Техник, выпучив глаза, помчался выполнять приказ.
– Мы постоим, – отозвался один из соцполов. Они стояли так близко друг к другу, что Кольберг даже не понял, из чьего рта, снабженного устройством изменения голоса, вылетели эти слова. – Когда мы решим, что нам нужно сесть, мы сядем. Продолжайте.
Кашлянув в кулак, Кольберг неловко опустился в кресло, каждую секунду чувствуя, как невидимые глаза сверлят его затылок.
– Ну что ж… – напряженно заметил он. – Хорошо. Дайте сигнал в артистическую: Кейн, через пять минут на выход.
Чулан, который материализуется вокруг меня, узок и тесен, точно гроб, к тому же перекошен из-за стены, которая навалилась на него сзади и застыла, не завершив падения. Пасмурный свет сочится в дыру над моей головой. Пахнет плесенью, отсыревшей штукатуркой и мокрым углем.
Плечом я надавливаю на дверь выше замка, разбухшая от влаги древесина коротко взвизгивает и застопоривается.
Ясно. Значит, придется выбивать. О том, чтобы войти тихо, можно забыть.
Я упираюсь спиной в стену и, приноровившись к углу ее наклона, резко бью ногой в дверь. Трухлявая древесина не столько ломается, сколько рвется от моего удара, сыплются проржавевшие гвозди, я выхожу и оказываюсь на том же заброшенном складе посреди Промышленного парка, откуда меня выдернули совсем недавно.
Пол усыпан битой черепицей, с потолка свисают полуоторванные доски, печальные, как ветви засыхающей ивы. Сквозь дыры в кровле внутрь заглядывают серо-стальные облака, точно давя меня своей тяжестью; падают последние капли дождя. Их «кап-кап» уже не заглушает звуков снаружи: подкованные копыта цокают по мостовой, кричат и бранятся прохожие.
Я поднимаю руки и лицо к белесому свету и полной грудью вдыхаю воздух Анханы, ожидая того радостного ощущения свободы, которое обычно несут с собой Приключения.
Но ничего не происходит.
Никакой свободы, только тяжесть, неимоверная, гнущая к земле так, словно облака надо мной – это камни, наваленные мне на спину; а еще настойчивое, мучительное осознание утекающего времени.
Я начинаю подозревать, что никогда уже не испытаю того, что раньше. Они украли у меня и это – мою свободу…
Отец сказал бы сейчас, что настоящую свободу украсть нельзя, значит моя была ненастоящей. И наверное, был бы прав. Скорее всего, моя свобода с самого начала была лишь плодом моего воображения, иллюзией, но эта иллюзия была мне дорога.
Люди не прощают тех, кто лишает их иллюзий.
