Как только все головы поворачиваются к нему, я с размаху въезжаю пяткой в скулу ближайшего ко мне Подданного справа. Кость под моей ногой поддается с треском, раненый взлетает в воздух и приземляется на соседа. Вместе они валятся на песок.
Так, значит, осталось десять.
Чтобы удрать с арены, мне не обязательно валить всех. Полсекунды никто не двигается – все соображают, что я только что сделал. Первым в себя приходит Томми, но у него единственного в руках нет меча. Он шарит у себя на поясе, ища рукоятку, когда я подскакиваю к нему и хватаю за запястье. Резкий поворот одной рукой и сильный удар другой довершают дело: перелом предплечья. Конечно, ломать локоть проще, но Томми хороший парень, и я не хочу оставлять его калекой.
Он воет, когда осколки кости пропарывают ему мясо, и падает на колени. Я переношу тяжесть тела на другую ногу, подхватываю его рукой за подмышку и делаю такое движение, как теннисист, который отбивает удар слева. Томми падает на другого парня, прямо напротив меня, забрызгивая его своей кровью. Оба летят на землю – не разберешь, где чьи руки и ноги.
Остальные нападать не торопятся. Даже приближаться ко мне и то не спешат – оно и понятно. Зато я пользуюсь их замешательством и бросаюсь бежать со всех ног.
Перескочив через Томми и его соседа, я несусь прямо к королевскому помосту. На бегу раненое правое колено дает о себе знать, а у самой стены, когда мне надо прыгнуть, оно подгибается.
Я едва успеваю сгруппироваться так, чтобы не врезаться башкой в стену, иначе неминуемо оставил бы на ней все свои мозги. Но удар все же получается что надо, а на вторую попытку уже нет времени: парни опомнились и догоняют.
Первый так разогнался, что не успевает затормозить, когда я разворачиваюсь, бросаюсь к нему, делаю ему подсечку ногой, а когда он падает, въезжаю ему кулаком в основание шеи. Он врезается головой в исполосованную старыми шрамами стену и валится на колени.
Остальные рассыпаются полукругом: думают напасть со всех сторон сразу. Треснувшийся о стену мотает головой. Он стоит на четвереньках, и я использую его как скамью: вскакиваю ему на спину и, прежде чем он успевает что-нибудь сообразить, подпрыгиваю. Двух футов высоты, которые дает мне его тело, хватает, чтобы я зацепился за край стены и подтянулся наверх.
– Держите его, убейте его!
Ламорак так вопит, что от звуков его испуганного голоса во мне закипает кровь.
Я прыгаю и приземляюсь на ноги. Вокруг меня скамьи нижнего яруса, а передо мной – Деофад с занесенным мечом, его зачарованный клинок Лютен светится, как полоса раскаленной добела стали в кузнице.
Но у меня нет никакого желания выяснять отношения с этим упрямым старым ублюдком, и я кувырком откатываюсь в сторону, а клинок высекает искры из камня там, где я только что стоял. Пока дед возится с ним, я вскакиваю и во весь дух чешу туда, где засели величество с Ламораком. Король по глупости решает встретить меня лично; он, как обычно, безоружен, и, если бы Ламорак не подчинил себе сейчас его волю, ему и в голову не пришло бы нападать на меня с голыми руками.
Я даю ему подбежать, а когда он уже совсем рядом, слегка сгибаю колени и опускаю плечи так, чтобы они пришлись ему под ребра. Инерция его движения тут же перебрасывает его через меня. Величество кувырком летит по ступеням вниз, а я бегу дальше.
Пока они с Деофадом копошатся, поднимая друг друга на ноги, я достигаю цели.
Ламорак бледен, как поганка.
– Кейн… – шепчет он, глядя на меня так, словно между нами не меньше тысячи футов. Ясно, входит в мыслевзор. – Не…
– Заткнись!
Правым хуком я бью ему в ухо, точнее, в челюстной сустав и слышу, как он хрустит под моим кулаком. Звук приносит мне чувство глубокого удовлетворения.
– Не покидай меня, Ламорак. – Ухватив его за грудки, я сильно встряхиваю его, мешая сосредоточиться. – Я еще с тобой не закончил. А ну, попробуй поколдовать. Давай пробуй.
Ламорак вскидывает руки, защищая голову от удара, и отворачивается, чтобы не видеть летящего к нему кулака.
– Нет… – мямлит он быстро немеющим ртом. – Повалуфта… чевт, ты фломал мне челюфть.
Я уже заношу кулак для следующего удара, но все же заставляю себя медленно сосчитать до десяти: а вдруг найдется хоть одна причина, по которой я должен оставить его в живых.
На счете «восемь» за моей спиной раздается грозный вопль:
– Кейн, стой! Всем стоять! Никому не двигаться, мать вашу! – Это орет величество.
В наступившей тишине я внимательно вглядываюсь в Ламорака: если он опять начнет колдовать, я его вырублю.
Внизу тихо чертыхаются люди, поднимаясь на ноги и оценивая тяжесть своих увечий. Ламорак обеими руками держит сломанную челюсть и отворачивает от меня лицо.
Прямо за моим плечом раздается негромкий голос величества:
– Может, хоть ты мне объяснишь, что это сейчас было?
Ламорак косится на меня, но, испугавшись, тут же отворачивается.
Я шепотом спрашиваю у величества:
– А что ты помнишь?
– Да все я помню, Кейн, все. И что я говорил, и что делал, и как не мог остановиться. И как мне казалось правильным то, что я делал. Жуть, да и только.
