Ламорак полностью концентрируется на происходящем, поэтому я просто мчусь к нему и хватаю поперек груди. Еще десять метров — и мы свободны. Никто уже не стреляет в нас; все стражники заняты перестрелкой с арестантами. Я смотрю вперед…
Таланн открывает дверь Шахты наружу, на балкон, и распахивает ее настежь, перекрывая половину прохода, чтобы стражники могли подбираться к ней только по одному. Ее роба раскрашена алыми разводами, но сколько там ее крови — сказать невозможно.
Я тащу к ней Ламорака, тащу, прихрамывая и сопя, тащу целую вечность.
Заколдованный стражник погребен под железной лавиной; двое новоприбывших останавливаются возле него и бьют до тех пор, пока голова несчастного не превращается в месиво. Ламорак пытается взять под контроль одного из них, однако едва дышит — он потерял много крови, — и вторая попытка оказывается для него непосильной. Из носа течет кровь, и он обмякает у меня в руках.
Стражники бегут к нам, причем с каждым шагом их становится все больше. Я оглядываюсь через плечо — мы уже почти на месте. Я подтаскиваю Ламорака к двери, а Таланн тем временем использует два моих ножа для ближнего боя в каком-то необычном стиле, напоминающем вин-чун. Она не только ухитряется перерезать сухожилие на запястье стражника с дубинкой, но и успевает вонзить нож ему под подбородок.
Затем отпихивает корчащееся тело, предоставляя его заботам солдат, а мы наконец оказываемся в дверном проеме. Я роняю Ламорака, хватаю Таланн за край робы и тащу к себе. Она оборачивается с воинственным криком и узнает меня как раз вовремя, чтобы остановить сверкающий клинок в нескольких дюймах от моих глаз.
Я делаю шаг вперед и захлопываю дверь, потом упираюсь ногой в стену и цепляюсь за ручку, дабы помешать стражникам снаружи ворваться в Шахту.
— Значит, не ждать тебя, да? — задыхается Таланн. — Значит, ты пойдешь замыкающим?
— А ну, тихо! — приказываю я.
Сквозь щелочку захлопнутой двери пробивается только тонкий лучик света факелов. Стражники делают несколько попыток открыть дверь, причем тянут так сильно, что я чувствую, как в моем раненом плече что-то хрустит.
— И что теперь?
— Подождем.
Я отпускаю дверь и переношу тяжесть тела на подушечки пальцев на ногах, одновременно обнажая длинный боевой нож. При следующем рывке дверь распахивается, и я делаю фехтовальный выпад, вонзая острие ножа в рот ближайшему стражнику — у него крошатся зубы и разрывается щека где-то над челюстным суставом. Он отшатывается и с криком падает. Я снова захлопываю дверь и держу ее.
— Теперь, — негромко говорю я, — остается только дождаться, чтобы кому-нибудь из них пришла в голову замечательная идея…
— Какая идея?
Сквозь дверь я чувствую скрежет и удар — кто-то задвинул тяжелый засов.
— Да, вот эта. Они заложили дверь снаружи. Видно, надеются взять нас в оборот после того, как разрешат остальные проблемы.
За тяжелой дверью почти не слышно шума, не видно ни лучика света. Теперь доносятся отчаявшиеся голоса откуда-то снизу; они вопрошают, что происходит.
Я нащупываю щель под дверью и рукоятью боевого кинжала забиваю туда клинок метательного ножа. Так я запирал дверь квартиры, где жил в детстве, — только вместо ножа у меня была монетка. Запор не остановит стражников, но задержит их и предупредит нас — мы услышим скрежет.
Из поясного кармана я достаю зажигалку Кайрендал и высекаю огонь. За светлым кругом колеблющегося пламени из темноты на нас нерешительно смотрят чьи-то глаза.
— Что случилось? — шепчет кто-то. — Вы ведь не стражники — неужели вы наконец-то пришли за мной?
Таланн перестает дышать, и я кладу руку ей на плечо.
— Не отвечай. Мы ничего не можем сделать для этих людей. Заговорить с ними означает дать им ложную надежду.
Оттуда исходит тяжелый дух застарелого пота и нечистот, сладковатый запашок гангрены, зловоние газов, образовавшихся во вздутых трупах — все это смешивается в ужасный смрад, от которого першит в горле, а на глаза наворачиваются слезы.
Я даю Таланн зажигалку.
— Веди. А я понесу этого героя,
В неясном свете Ламорак выглядит еще хуже. Впрочем, бившая фонтаном кровь из ран теперь едва-едва течет. Не знаю, выживет ли он. Вот дерьмо! Что ж, в конце концов, я вытащил его из Театра правды — а это уже немало,
— Держись, дурень, — бормочу я, смазывая его рану на груди мазью, которую дал мне Ма'элКот; может, она остановит кровотечение.
Я беру его на руки, от чего мои раны на колене и на плече словно взрываются.
— Держись! Я не хочу сказать Пэллес, глядя ей в глаза, что ты умер здесь, внизу. Она не поверит, что я не убил тебя.
Мы идем вниз по длинному ступенчатому спуску в Шахту. Пол очень скользкий — таким он стал от дыхания сотен арестантов. Таланн сейчас как раз проходит мимо первого из них — все они прикованы к стене за одно запястье.
Шахта имеет в диаметре около пяти метров. Этого хватает, чтобы прикованные вдоль обеих стен арестанты не могли дотянуться до нас, идущих посередине. Все узники обнажены и выпачканы фекалиями, своими и соседскими.
